Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

многом – мои же мысли. – Он хохотнул. – Подозреваю, ночью ты думал не только о язычниках: все эти любовные мотивы заставляют меня тосковать по милой Порции!

– Стоп, – сразу предостерёг поэт. – Не делай вульгарной ошибки критиков, которые судят о труде до того, как прочтут его целиком! Далее я размышляю, отколе пришёл индеец.

– Прошу прощения, – сказал Берлингейм. – Если остальное так же превосходно, то ты поистине поэт!

Эбенезер покраснел от удовольствия и продолжил, чуть энергичнее:

Откуда пошел сей варварский Род?

С чего в МЭРИЛЕНДЕ весь этот Сброд?

Пошли от Пращуров тех самых они,

Что поминал Платон и вроде него Лгуны?

Из Атлантиды, сгинувшей и лежащей во Тьме

На хладном и влажном океаническом Дне?

Или мудрее тот, кто относит их

К десяти Племенам злополучных сих

Иудеев, которые в давние Времена

Отошли от Израиля и до сего Дня

Не оставили ни Следа, ни Знака – смотри:

Не являются ли безбородыми Евреями Дикари?

Иль родились, как иные раскроют Тайну,

От того самого ревнивого кровосмесителя-Каина,

Что в связи с Сестрою-близняшкой был

И Брата родного потом убил:

От Гнева Иеговы он убежал,

Путём тернистым, проклятым попал

На Порог МЭРИЛЕНДА, чтобы укрыться

Там от наказания за Братоубийство,

И прячась, не нашёл себе лучше Дела,

Чем породить Язычников, рослых и низких Телом?

Другие же думают, что сей Народ темнокожий

Избежал Потопа, не промочивши Ножек,

Захватил Ковчег старого Ноя

И отправился в длинный Путь по Морю не ноя,

Утопил всех Мужчин, окромя двоих,

Сохранив из Команды старого Ноя их

(которая и так была мала, аки Чих);

И эта могучая Орда Дикарей

Сойдя на Брег МЭРИЛЕНДА скорей,

Смотрела, как прочие Смертные мрут,

А они стоят целёхоньки тут.

Другая Фракция возводит по Времени

Историю сего голозадого Племени

К Заре невинного Человечества той,

Что зовётся Овидием «Век Золотой»,

Когда всеми правил Сатурн любезный.

Мужи учёные сделали Вывод полезный,

Что Дом Дикарей – тот Сад Изобилия,

Какой три Сестрицы в игре сторожили;

Где Роща Златая стояла рядом,

А Яблоки Геры были в ней кладом:

То Место разграбил тогда Геркулес,

Который в Сад Гесперид залез.

Однако другие, учёные столь же,

Говорят о Рае Земном, побольше —

Старом Доме Адама и Евы заветном,

Где те отведали Плод запретный,

Чтоб стало ими в дальнейшем основано

Варварство. Другие же, лучше подкованные

В Легендах об Артуре, назвали

Благословенные Авалона Дали;

А есть и такие, что видят Исток,

Когда обращают Взгляд на Восток;

А может быть, Викинг как-нибудь – раз —

И положил на МЭРИЛЕНД свой Глаз,

Остался и породил краснокожих Всадников там:

Дикарей и Норманнов пополам.

Иные твердят о грандиозных Амбициях

Неуёмных древних Моряков-Финикийцев,

Которых отважный морской Отряд

Прибыл в МЭРИЛЕНД, набив подряд

Людьми и Скотом Корабли свои,

Не оставивши места для Жреца и Судьи.

Девиц и Припасов имея достаточно,

Мужчины их принялись лихорадочно

И подло осваивать заморский Рай,

Понаделав Ублюдков там через край.

Наконец, если отыщутся недоверчивые,

Коих не убедили все эти Версии

О Родословной помянутых Дикарей,

То пусть и дальше ищут Корней

Этих Субъектов – таких уж, что говорить,

Чертовски трудно удовлетворить —

Хочу к Мефистофелю их проводить,

Который в адских Омутах огневы́х

Расплодил и Индейцев, и их самих!

– Ну, это всё чертовски умно! – воскликнул Берлингейм. – Не знаю уж, что стало причиной – лишения плавания или ты повзрослел на полгода, но клянусь, ты вдвое больше поэт, чем тогда в Плимуте. Мне особенно понравились строки о Каине.

– Очень любезно с твоей стороны похвалить мою вещь, – сказал Эбенезер. – Навряд ли она войдёт в «Мэрилендиаду».

– Хотелось бы мне так здорово слагать стихи. Но скажи, пока я не забыл, неужели «недоверчивые» правда рифмуются с «версии», а «темнокожий» – с «ножек»?

– Да, правда, – ответил Лауреат.

– Но разве не лучше, – сердечно упёрся Берлингейм, – зарифмовать «версии», скажем, с «дисперсиями», а «ножек» – с «рожек»? Я, разумеется, не поэт…

– Не нужно быть курицей, чтобы судить о яйце, – снизошёл Эбенезер. – Дело в том, что твои рифмы одновременно и лучше, и хуже моих: лучше, потому что они больше похожи на слова, с которыми рифмуются, а хуже – потому что такая близость нынче не в моде. «Дисперсия» и «версия» – ожидаемо, согласись? Но «недоверчивые» и «версии» – тут неожиданность, здесь цвет, тут остроумие! Короче, идеальный гудибрастик.

– Гудибрастик, говоришь? Я наслушался в «Локетс» разговоров о «Гудибрасе», но всегда находил их нудными. Что ты понимаешь под гудибрастиком?

Эбенезер едва мог поверить, будто Берлингейм и впрямь ничего не знает ни о рифме в гудибрастике, ни о чём-либо ещё, но был так доволен переменой их обычных ролей, что с лёгкостью отбросил скепсис.

– Рифма в гудибрастике, – объяснил он, – это рифма, которая близка, но не просто гармонична. Возьмём существительное «фургон»: с чем ты его зарифмуешь?

– Так, дай подумать, – прикинул Берлингейм. – Пожалуй, подойдёт «флакон» или «дракон», как считаешь?

– Вовсе нет, – улыбнулся Эбенезер. – Слишком ожидаемо, такое предложит любой рифмоплёт – сам понимаешь, без обид.

– Никаких.

– Ну что ж, с «фургоном» надобно рифмовать «фу, вон» или «силён»: почти, как видишь, но не совсем.

Индейцы зовут водяной свой Фургон

«Каноэ», но душу не радует он.

«Фургон», «радует он» – понимаешь?

– Я улавливаю принцип, – сказал Берлингейм, – и припоминаю подобные рифмы в «Гудибрасе», но сомневаюсь, что смогу хоть когда-нибудь его применить.

– Полно – конечно же, сможешь! Нужна только смелость, Генри. Давай, возьмём слово «ругаться»: «Мы со Слугою стали ругаться». С чем зарифмуем?

Берлингейм немного поразмыслил над задачей.

– Что если – «драться…» – наконец, предложил он:

Мы со Слугою стали ругаться,

Я разворчался, а он сразу драться.

– Хорошая строчка, – ответил Лауреат, – и выдаёт определённое остроумие. Но юмора в рифме нет. «Ругаться» – «драться»… Слишком похоже.

– Тогда, может, «достаться»? – спросил Берлингейм, явно втягиваясь в забаву.

Мы со Слугою стали ругаться:

Мне рыжий иль серый конь должен достаться.

– Ещё