Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Вот невезучий бедолага! – рассмеялся Эбенезер, и даже Берлингейм не сдержал улыбки, заметив, что тяжек путь святого.

– Узнав об этих его несчастьях, я потерял покой и вознамерился выяснить всё до конца, – сказал хозяин. – Я вёл расспросы по всей провинции, особенно в графстве Дорчестер, которое южнее, так как предположил, что отец Фицморис, когда провалилась первая попытка, погреб ещё дальше на юг в поисках язычников. Долгое время мои усилия оставались бесплодными. Прошло не так много лет, и вот в кембриджский суд доставили индейца по обвинению в убийстве целой белой семьи, а я, находясь в тех краях по кое-какому делу, взял на себя труд исповедовать несчастного. Он не пожелал от меня никаких услуг и был вскоре повешен, но в ходе нашей бессмысленной беседы я случайно узнал о судьбе отца Фицмориса.

Дикаря звали Чарли Маттассин. Он был из воинственного племени Нантикоков, которые давным-давно переселились в болота Дорчестера и живут там, как сказывают, в суровом уединении. Этот Чарли на самом деле был сыном Тайака и несмотря на то, что сбежал с английской шлюхой, которая впоследствии вошла в число убиенных им душ, испытывал сильнейшую ненависть к англичанам, каковое умонастроение перенял у своего отца-Тайака. С особым презрением он отнёсся ко мне, когда я подошёл к нему со святой водой и распятием, дабы окрестить и исповедовать: он плюнул на мою сутану и заявил, что однажды его народ сжёг такого же, как я, на кресте! Тогда я спросил, идёт ли речь об англичанине, ибо ничего не слыхал о подобном деянии. А он ответил, что это был не просто англичанин, а священник в чёрной робе с распятием и молитвенником, вроде меня, и вся его волшебная вода не смогла остудить огонь, его спаливший. И что ещё любопытнее, тот белый человек был родным дедом Чарли – так он заявил – а сжёг его отец Чарли.

– Полно, это невероятно! – вскричал Эбенезер.

Хозяин согласился с этим.

– Услышав сие, я отложил мою священную миссию и упросил его рассказать подробнее. Мне отвечать перед Богом за индейскую душу, но помилуйте, разве хорошая история не стоит нечистой совести? К тому же я вынужден думать, что Господь и направил меня туда, дабы выслушать Чарли, ибо в итоге я узнал полную и трагичную историю отца Фицмориса…

Когда этот святой человек покинул Каслхейвен, кто знает, как долго он перемещался на юг и сколько тщетных вылазок на берег предпринял? Что за сила, если не чудо, держала его чёлн на плаву часами и днями в бурных водах Чесапика, а в итоге прибила к диким разбойникам Нантикокам? Как сообщил мне Чарли, знавший историю наизусть от своего отца-Тайака, лет шестьдесят тому назад на болото обрушился свирепый ураган, пригнавший в индейское селение странную лодку. В ней находились лишившийся чувств англичанин в чёрном одеянии – наверное, первый, которого они видели – и много окованных латунью сундучков.

– Тогда это и правда был не кто иной, как отец Фицморис!

– Так и моё сердце сказало, лишь только услышал историю, – ответил отец Смит, – но совпадение было столь удивительным, что я едва осмелился поверить. Однако следующие слова моего осведомителя рассеяли сомнения: в его племени, сказал он, имелось старое поверье, будто все белокожие люди опасны, как водяной щитомордник, и подлежат немедленному истреблению. Но вид пришельца был так необычен, а его появление среди них – столь диковинно, что некоторые убоялись, как бы не оказался он злым духом, склонным навлечь беду, и устрашились ещё пуще, поскольку его сутана напоминала чёрную грозовую тучу, а на транцевой корме была нарисована птица!

Вскоре дикари преодолели страх, так как человек выглядел беспомощным, и его, пока он всё ещё пребывал в обмороке, отнесли в вигвам, связав ему лодыжки сыромятными ремнями. Затем взломали сундуки и украсили себя бусами и крестами. Очнувшись, пленник какое-то время постоял на коленях с опущенной головой, а потом обратился к ним на непонятном языке. Когда старейшины устроили совет, чтобы решить, как с ним быть, индейцы помладше дали ему поесть и принялись наблюдать за его ужимками, которые сочли в высшей степени забавными. Он заметил распятия из своего сундучка и несколько часов повторял ритуал жестикуляции, который, хотя его не понял ни один дикарь, так им понравился, что они переняли мановения и передали их последующим поколениям. Даже Чарли Маттассин, узнавший их от отца, помнил эти жесты, и племя его, насколько мне известно, по сей день пользуется ими в дорсетских топях. Первый набор был вот такой, как мне показали – взгляните и скажите, что это значит.

Выйдя из-за стола, отец Смит указал на себя, а затем в быстрой последовательности дёрнул свою сутану, воздел распятие, перекрестился, упал на колени как бы в молитве, вскочил, раскинул руки и возвёл очи горе, изображая Христа на кресте.

– Полагаю, он хотел показать, что священник, – сказал Берлингейм.

– Да! – взволнованно согласился Лауреат. – Святый Боже, это как голос из могилы!

– Но и вполовину не так умно, как следующее, – продолжил отец Смит.

– Как?! Дикари запомнили что-то ещё?

Хозяин горделиво кивнул.

– В первом случае было простое удостоверение личности, но это… не меньше, чем христианская доктрина, изложенная знаками! Сначала вот так… – Он поднял три пальца, и Эбенезер правильно опознал Святую Троицу. – Затем вот так… – Обозначив первый палец из трёх, священник встал на цыпочки и правой рукой указал на небо, а левой сгрёб свои гениталии.

– Батюшки! – рассмеялся Берлингейм. – Боюсь, это Отец наш Небесный!

– Не меньше! – просиял священник.

Он сложил персты, а потом последовательно покачал невидимое дитя и продемонстрировал распятие, недвусмысленно представляя Сына. Присовокупив к двум первым безымянный палец, он распростёрся на полу, чуть полежал с закрытыми глазами, а затем, уставившись в потолок, медленно поднялся на ноги, одновременно бия руками, аки крыльями, что означало Вознесение и, соответственно, Святого Духа.

– Прекрасно! – зааплодировал поэт.

– А было ли сверх его сил изобразить Непорочное Зачатие? – осведомился Берлингейм.

Хозяин ничуть не разгневался.

– Вера сдвигает горы, – заявил он. – Как можем мы сомневаться в его смекалке касательно любой статьи доктрины, когда отец Фицморис столь доступно раскрывает тонкую тайну Триединства – вот так? – Выставив, как прежде, три пальца священник попеременно сводил и разводил их.

– Браво!

– Конечно, – признал отец Смит, – всё это оказалось напрасным расходом умственных сил, поскольку ни один язычник не понял, что он имеет в виду. Подозреваю, индейцы покатывались со смеху, а когда бедный священник устал, принялись тыкать в него палкой, чтобы тот продолжил пантомиму.