Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Берлингейм обнял поэта за плечи и улыбнулся.

– Друг мой, не сам ли удел людской ты описываешь? Человек зачинается бездумной похотью и рожается бездумной бабой из Эдема утробы в пёстрый, бездумный мир. Он – шут Случая, игрушка бесцельной Природы; подёнка, несомая ветрами Хаоса!

– Ты не понимаешь, что я имею в виду, – сказал Эбенезер, потупив взор.

Берлингейм не смутился, глаза сверкнули.

– Сомневаюсь, что не понимаю. Давным-давно мы сидели так же, близ колледжа Магдалины – помнишь? И я сказал: «Мы сидим на тупом булыжнике, который мчится в пустоте; все мы опрометью несёмся к могиле». Поиск – наша судьба, Эбен, и мы, разыскивая свою душу, обретаем клочок того же чёрного Хаоса, из коего выпрыгнули и в который падаем: бесконечный ветер пространства…

В действительности вокруг поднялся ночной ветер, сотрясавший постоялый двор. Поэт поёжился и вцепился в столешницу.

– Но столько всего необъяснённого и нерешённого! Голова идёт кругом!

– Матерь Божия! – рассмеялся Генри. – При достаточно ясном видении она не кругом пойдёт, она свихнётся! Эта харчевня кажется островком в море безумия, согласись? Слепая Природа завывает снаружи, но тут покойно – как мы осмелимся выйти? Однако взгляни на этих людей, которые едят и режутся в карты, будто небо им – материнская утроба! Они напоминают мне цыплят, коих – я видел однажды – скармливали огромной змее в Африке: когда змея хватала одного, остальные кудахтали и дрожали, но мигом позже выискивали корм, а то и чистили перья, стоя прямо на ней! Неужто эти люди не носились бы по улицам в панике, не будь их мозги убаюканы? – Он стиснул плечо поэта. – Ты знаешь не хуже меня, что человеческая работа бывает великолепна, но пред лицом того, что происходит там, – Берлингейм воздел руку, – это промысел Бедлама! И кто яснее осознаёт положение дел: петух, который прихорашивается на спине питона, или безумец, дрожащий в своей клетке?

Эбенезер вздохнул.

– И всё-таки я не пойму, к чему это всё; оно никак не соотносится с тем, что я…

– Не соотносится?! – воскликнул Генри. – Основа основ! Две вещи могут спасти от безумия. – Он указал на других завсегдатаев. – Одна, куда шире распространённая – тупоумие: ту истину, что сводит людей с ума, приходится искать, пока не сыщется, а она норовит ускользнуть от придурковатого или близорукого охотника. Но как только её удаётся заарканить и рассмотреть – по наитию или указанию – ловцу остаётся навязывать ей свою волю, пока она не погубила его! С чего это ты возлагаешь такие надежды на невинность и рифмоплётство, а я – на розыски отца и борьбу с Кудом? Человек должен вылепить и ухватить свою душу, а потом прочно к ней прицепиться – или жевать сопли в углу; по пути ему приходится выбрать себе богов и демонов, начертать на вселенной своё имя и объявить: «Вот он я, а мир устроен так-то и так-то!» Человек должен утверждаться, утверждаться, утверждаться или напрочь свихнуться. Что ему остаётся ещё?

– Кое-что, – ответил Эбенезер, покраснев. – То, от чего я бежал…

– То есть? А, чёрт побери, конечно! Состояние, в котором я застал тебя в колледже! Сколько таких я видел в Бедламе – с большими глазами, в дерьме и слепых к миру! Некоторые ужимают свою жизнь до одного жеста и повторяют его снова и снова, другие до того столбенеют, что руки-ноги остаются там, куда положишь, а третьи напяливают фальшивые личины – Александра, или Папы Римского, а то и Поэта-Лауреата Мэриленда…

Эбенезер поднял глаза, не понимая, кого имеет в виду Берлингейм – его или самозванцев.

– Суть в том, – заключил друг, – что если ты желаешь избегнуть подобной судьбы, то должен либо принять меня, либо отвергнуть вместе с избранным нами курсом, невзирая на изменчивый свет, в котором мы возникаем, точно так же как должен принять самого себя в качестве Поэта и Девственника, неважно, или отбросить это ради чего-то получше. – Генри встал. – В любом случае, не стремись к полному пониманию – поиски бесплодны, и времени на них нет. Итак, ты идёшь со мной или остаёшься?

Эбенезер нахмурился и глянул искоса.

– Иду, – сказал он наконец и вышел с Берлингеймом к лошадям.

Ночь была штормовой, но не лишённой приятности: тёплый, сырой ветер ревел и нёсся с юго-востока, вспенивал реку, гнул сосны, аки лозу, и мчал против звёзд рваные облака. Оба подняли взоры к ночному великолепию.

– Забудь слово «небеса», – небрежно бросил Берлингейм, взлетая на своего мерина. – Это шоры для твоих глаз. Там нет никакого «небесного свода».

Эбенезер два-три раза моргнул: благодаря этим инструкциям, он впервые в жизни вгляделся в ночную высь. Звёзды перестали быть точками на чёрном куполе, который висел над головой подобно крову; теперь он узрел их связь в трёх измерениях, из коих наиболее остро прочувствовал глубину. Длина и ширина пространства между ними казались пустяком в сравнении. Его поразило то, что одни были ближе, другие дальше, а третьи – невообразимо далеко. Рассмотренные таким образом созвездия начисто утратили смысл; открылась их фальшь, как случилось и с ошибочным допущением небесного навигатора; Эбенезер лишился ориентировки. Он больше не мог думать о верхе и низе: звёзды находились просто там – и над ним, и под ним, а ветер как будто завывал уже не с залива, но с самого поднебесья, из бесконечных коридоров пространства.

– Безумие! – шепнул Генри.

Поэта замутило, он покачнулся в седле и прикрыл глаза. На какой-то головокружительный миг прежде, чем Эбенезер отвернулся, ему показалось, будто он стоит на нижней планетарной поверхности с подошвами над головой и смотрит на звёзды вниз, а не вверх, и только вминая ногами подпругу в бока чалой кобылы и вцепившись обеими руками в луку седла, Лауреат удержался от низвержения в эти бездонные просторы!

Глава 24. Путешественники узнают о необыкновенном мученичестве отца Джозефа Фицмориса из общества иезуитов: история, которая представляется значимой меньше, чем окажется

Эбенезеру и Генри Берлингейму понадобилось меньше часа езды на ветру, чтобы добраться до места; они одолели четыре мили на восток от деревни Оксфорд, после чего повернули и около мили ехали на юг по тропе, приведшей через леса и табачные поля к небольшой бревенчатой хижине на реке Айленд-Крик, которая, как большая Тред-Эйвон, впадает в Великий Чоптанк.

– Здесь ты познакомишься с необычным типом, – сказал Берлингейм, когда они