Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

обоим со дня вашего двенадцатилетия – вот как любил. Какой-то намёк на это чувство взбесил старого Эндрю, и он меня выставил. Но я присягаю: в том, что касается меня, твоя сестра невинна. А что до твоей особы, то как по-твоему, могу я сейчас принудить тебя, если захочу? Но я не делаю этого и не стану – в насилии есть свои радости, но они не стоят ни твоей дружбы, ни любви твоей сестры.

Он отпустил Эбенезера и улёгся на бок спиной к нему. Поэт, потрясённый услышанным, не шевельнулся ни ради новой атаки, ни даже ради смены позы.

– Что может выйти из нашей с Анной любви? – спросил Берлингейм. – У меня нет ни состояния, ни положения, ни даже происхождения. По-твоему, стал бы я расходовать семя на чушек, если бы мог заделать ребёнка Анне Кук? Думаешь, порхал бы я по миру, если бы мог взять её в жены? Сдаётся, Эбен, твой друг Макэвой говорил правду: ты ничего не знаешь об огромном реальном мире!

Лауреат моментально посочувствовал положению Берлингейма, но поскольку не знал наверное, до какой степени надлежит рассвирепеть, а откровения насчёт Анны и лорда Балтимора действительно погрузили его в горькую меланхолию, то ни сострадание, ни гнев не нашли выхода. Он не понимал, как в свете услышанного вообще смотреть Генри в глаза, не то что спать с ним в одной постели. Что им теперь друг другу говорить? Эбенезер чувствовал себя бесконечно обманутым и использованным – ощущение ни в коей мере не целиком неприятное. Зарывшись лицом в подушку и готовый лить слёзы от жалости к себе, он вспомнил один из волшебных снов, который видел, когда валялся без чувств на баке «Посейдона»: Берлингейм и Анна стоят у перил бок о бок и машут ему, плавающему в мирном, зелёном, тепловатом море. Видение настолько воодушевляло, что поэт всецело отдался ему, закрыл глаза и предоставил морю омывать теплом свои чресла и ляжки.

Глава 23. В старании докопаться до сути вещей Лауреат приближается к Молдену, но вместо того, чтобы прибыть туда, едва не отправляется к звёздам

Утро уже набирало силу, когда Лауреат проснулся: жидкий луч осеннего солнца потревожил веки, и он со смертным ужасом осознал, что впервые с младенчества намочил постель. Боясь разбудить Берлингейма и явить свой позор, поэт не посмел шевельнуться. Как это скрыть? Он подумал, не опрокинуть ли как бы нечаянно кувшин с водой, но отверг сие действо в силу недостаточной убедительности. Единственной альтернативой было крадучись покинуть покои, поскольку больше он не мог иметь с другом никаких дел, и выдвинуться в Молден самостоятельно, пока никто не проснулся, но ему, во-первых, недоставало отваги для такого шага, а во-вторых, вряд ли удалось бы обеспечить себя и Бертрана пищей и транспортом.

Перебирая и отвергая эти планы, Эбенезер снова заснул, и на сей раз пробудился, когда утро уже было в разгаре. Берлингейм же тем временем оделся и ушёл, а на столе возле кувшина и тазика лежали кусок мыла, бритва, полный комплект джентльменского платья, включая обувь, шляпу и шпагу, а также – чудо из чудес – бухгалтерская книга, приобретённая у Бена Брэгга в «Знаке Ворона»! Лауреат возликовал при виде подарка и, несмотря на шок и разочарование прошедшей ночи, не смог не испытать некоторых тёплых чувств к благодетелю. Он выпрыгнул из постели, сорвал завшивленное, липкое отрепье, которое носил круглосуточно с момента пленения пиратами, и яростно отскрёб себя с головы до пят. Затем, до бритья, не удержался и перечёл стихи в тетради – особенно гимн невинности, который, лгала Сьюзен Уоррен или нет, приобрёл повышенную значимость благодаря её упоминанию Джоан Тост и последнему приключению поэта. Бреясь, он вновь и вновь повторял стансы с растущим чувством телесного и духовного благополучия. Это было прекрасное утро для повторного освящения – ясное, чистое и свежее, как в апреле, времени года вопреки. Бороды убыло, а одежды прибыло – пусть не зауженного кроя, но хоть доброго качества; если не считать опалённых солнцем лица и рук, а также несколько клокастой шевелюры, он выглядел и ощущал себя Лауреатом больше, чем когда-либо с момента отъезда из Лондона.

Тут его брови сошлись, а лицевые мускулы принялись сокращаться: ещё осталось выбраться из когтей капитана Митчелла и решить, как относиться к Берлингейму. Первое казалось бесконечно проще второго, ибо оное осложнялось не только неуверенностью в должной реакции на откровения друга, но и стыдом за то, что намочил постель – ребячество, которое Генри почти наверняка заметил – а также благодарностью за дарёную одежду. Вообще, чем больше он рассматривал возможные позиции, тем более сложной представлялась проблема, и кончил поэт тем, что вернулся к подоконнику и отрешённо уставился на одинаковые надгробья у реки.

Спустя какое-то время он услышал шаги на лестнице, и вот сам Берлингейм просунул голову в комнату.

– Пошевеливайтесь, господин Лауреат, а то пропустите завтрак! Ох ты, ну и щёголь из пансиона Святого Павла!

Эбенезер зарделся.

– Генри, я должен признаться…

– Тс-с-с, – предостерёг Берлингейм. – Меня зовут Тимоти Митчелл, сэр. – Он вошёл и притворил дверь. – Нас ждут внизу, так что придётся говорить быстро. Я отослал твоего слугу в Сент-Мэри за сундуком, он прибудет в Молден раньше нас и всё для тебя подготовит. Теперь внимание: в графстве Дорчестер есть некий Эдвард Кук, запойный рогоносец, табачный плантатор; два года назад он написал губернатору Копли жалобу на неверную жену и сделался предметом таких насмешек, что утопил себя в спиртном. Я сказал Биллу Митчеллу, что ты и есть тот самый бедолага, с пьяных глаз изображающий Лауреата; он мне верит. Веди себя сейчас трезво, пристыженно, и бояться будет нечего. Живо, поторопись!

Не давая поэту времени возразить, Генри потащил его под руку к лестнице; по ходу он продолжал настойчиво и тихо твердить:

– Твоя подружка-свинарка выпорхнула из клетки, и Митчелл заявляет, что она направится в Кембридж с серебром, которое, как он считает, дал ей ты. Я скажу, что возьму лошадь, найду и схвачу эту девку, ты же должен молить его о прощении и вызваться помочь мне во искупление грехов. По пути в Молден мы найдём оставшуюся часть журнала, и я по возвращении передам её Николсону. – Они приблизились к гостиной. – Святое сердце, не забудь же: я – Тим Митчелл, а ты – Эдвард Кук из Дорсета.

Эбенезеру не представилась возможность одобрить или опротестовать ход событий: его втолкнули в гостиную, где капитан Митчелл и несколько вчерашних гостей завтракали ромом