Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Тем хуже, – с лёгкостью продолжил Тим, – потому что о мужчинах можно много чего сказать в стихах. Чёрт возьми, сэр, иногда я жалею, что не имею дара владеть словами, или мечтаю, чтобы моею душой обладал какой-нибудь поэт: какие строки я создал бы о мужских и женских телах! И остальном творении тоже! – Эбенезер расслышал, как он треплет Порцию. – Огромные гибкие гончие, лощёные кобылицы и золотистые коровы… Как могут мужчины и женщины довольствоваться поглаживанием столь прекрасных существ?! Я, я люблю их всеми фибрами души, моё сердце изнывает от страсти к их телам!

– Извращённость, мистер Митчелл! – упрекнул его Лауреат. – Теперь вы расстались и с Платоном, и с Шекспиром, и со всеми остальными джентльменами!

– Но не с человечеством, – заметил Тимоти. – Европа, Леда и Пасифая – сестры мои; потомство моё – Минотавр, и Горгона, и Кентавры, пёсьеголовые боги египтян и все прекрасные царственные особы из сказок, которых приходится любить в образах жаб, гусей и медведей. Я люблю мир, сэр, а потому занимаюсь с ним любовью! Я бросал семя в мужчин и женщин, в десяток разных зверей, в корявые дупла деревьев и медоносные утробы цветов; я резвился на чёрной груди земли и крепко её обнимал; я ласкал морские волны, осеменил четыре ветра и запустил мою страсть к звёздам!

Голос, которым делалось это признание, был исполнен такого пафоса, что Эбенезер тихонько, как только мог, отодвинулся на несколько дюймов от оратора, в котором с опаской начал подозревать сумасшедшего.

– Это исключительно… интересная точка зрения, – молвил он.

– Я был уверен, что вам понравится, – сказал Тимоти. – Только так поэт и может взирать на мир.

– Нет-нет, я не сказал, что разделяю ваши всеохватные вкусы!

– Да будет вам, сэр! – рассмеялся Тим. – Ведь не во сне же вы пожаловали сюда, зовя «Сьюзи»!

Эбенезер протестующе промямлил нечто невнятное; с одной стороны, ему не хотелось, чтобы Тимоти уверовал, будто Лауреат Мэриленда разделяет его порочное вожделение к скоту, однако с другой, он не был готов раскрыть истинную причину своего нахождения в хлеву.

– Вы слишком джентльмен, чтобы досаждать ей теперь, – продолжил Тим. Эбенезер услышал, что тот придвинулся ближе, и отступил ещё.

– Это ошибочное суждение! – вскричал поэт, дрожа от стыда. – Я могу объяснить!

– Зачем? Вы думаете, я опорочу ваше имя после того, как вы пощадили Порцию? Сьюзен Уоррен рассказала мне всё, и я велел ей ждать вас; я отведу вас прямо к ней, и можете развлекаться всю ночь.

Он вскочил, не дав Эбенезеру сбежать, и схватил его за плечо.

– Это более чем любезно, – с опаской произнёс Лауреат, – но я совсем не хочу идти. Клянусь, я, правда, девственник при всех моих дурных видах на Сьюзен Уоррен; меня захлестнуло какое-то внезапное, чудовищное наваждение, которого я ужасно стыжусь теперь. – Он вновь и с горечью вспомнил своё недавнее скверное поведение на «Посейдоне». – Слава Богу, меня задержали, и целомудрие взяло верх над пылом, иначе я одинаково навредил бы и ей, и себе!

– Так ты действительно всё ещё девственник? – мягко спросил Тим, крепче сжимая плечо поэта. – И собираешься им остаться, что бы ни произошло?

Он заговорил голосом разительно отличным от прежнего; Лауреат покрылся гусиной кожей, потрясённый настолько, что не мог вымолвить и слова.

– Поверить было нелегко, – добавил новый голос. – Вот почему я сказал, что отведу тебя к свинарке.

– Не верю своим ушам! – произнёс поэт, задыхаясь.

– Не мог и я, когда Митчелл рассказал о новом госте. Доверимся глазам?

Он убрал с фонаря колпак; в жёлтом сиянии, которое привлекло ленивое внимание свиней, Эбенезер узрел не бородатого, черноволосого «Питера Сэйера», Берлингейма из Плимута – хотя и это было бы невероятно! – а хорошо одетого, в парике, гладко выбритого наставника из Сент-Джайлс-ин-Филдс и Лондона.

Глава 22. Лауреат ничего не приобретает для достижения конечной цели, но ничего и не теряет

– Сколько раз я обманут – единожды, дважды или трижды?! – воскликнул поэт. – Кто такой Берлингейм – тот, кто стоит предо мною сейчас, или тот, с кем я расстался в Плимуте?! Или вы оба самозванцы?

– Мир – отличное место для самозванства, – с улыбкой признал Генри.

– Ты так изменился, когда я видел тебя в последний раз, а теперь снова стал прежним!

– Именно об этом, Эбен, я часто тебе твердил: твой подлинный и неизменный Берлингейм живёт лишь в твоей фантазии – как и заведённый порядок вещей. В действительности ты видишь Гераклитову реку: или движемся, меняемся и растворяемся мы; или дело в твоём хрусталике, который изменяет цвет, фон и фокус; или же причина и в том, и в другом. Итог одинаков, а ты волен только принять его или отвергнуть.

Эбенезер встряхнул головой.

– Воистину, ты тот, кого я знал в Лондоне. И всё же я не могу поверить, что Питер Сэйер был мошенником!

Берлингейм пожал плечами, так и держа фонарь.

– Говорят, с тех пор он обрил волосы и бороду, как свойственно моей версии, и больше не пользуется такими вот интонациями. – Последние слова Генри произнёс голосом, памятным Эбенезеру с Плимута. – Друг мой, коли живёшь в мире, то должен танцевать под чью-нибудь дудку или играть на собственной, чтобы мир повиновался ей.

– Вот отчего я ненавижу выписывать кренделя, – рассмеялся Эбенезер, – хотя нынче был очень близок к тому.

Генри положил руку поэту на плечо.

– Я знаю историю, друже, и шлюха тебя преднамеренно облапошила. Но в скором времени я заберу у неё твои два фунта.

– Неважно, – горестно улыбнулся Эбенезер. – Я дал ей всего-навсего никчёмное колечко и благословляю тот час, когда она разрушила мой блудливый план. – Разговор об этом напомнил недавние речи товарища в темноте, поэт вспыхнул и вновь рассмеялся. – Значит, ты поддразнил меня, когда изобразил страсть к свинье и всему прочему!

– Ничего подобного, – заявил Генри. – То есть я не испытываю к ней особой любви, но она, несмотря на возраст, воистину вкусная рулька, и уже много раз…

– Перестань, ты снова дразнишься!

– Думай, что хочешь, – сказал Берлингейм. – Факт в том, Эбенезер, что я разделяю твои взгляды на невинность.

Поэт был до того удивлён и рад услышать такое признание, что обеими руками обхватил друга, но реакцией того стало движение столь многозначительное, что Эбенезер тревожно вскрикнул и мигом отпрянул, шокированный и уязвлённый.

– Я имею в виду, – любезно продолжил Берлингейм, – что некогда тоже прикипел к моей девственности, и по той же причине, о которой ты повествуешь в своём стихе.