Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Будем надеяться, что нет, пока сэр Генри не породил сына, – сказал Эбенезер. – Он в лучшем случае не ближе тебе, чем дед. – Тут поэт вспомнил о предложении, которое Мич сделал Паунду: мол, будь он на месте Балтимора, то разделил бы журнал между несколькими сподвижниками по фамилии Смит. – Я бы подумал об этом раньше, если бы смертельно не хотелось спать: возможно, Куд был так зол на него, потому что Паунд ничего ему не сказал.

– Или сказал, чтобы оправдаться. – Берлингейм встал и потянулся. – Так или иначе, нам нужно срочно достать остальное. Давай-ка немного соснём, а утром решим, как быть.

Желание выспаться превзошло тревогу Лауреата по поводу капитана Митчелла, и они вернулись через спящий дом в опочивальню, где несколько часов назад он едва не утратил невинность. Слуги там не было.

– Бертрана твоего я первым и увидел. Не поверил глазам! – сказал Генри. – Когда он сообщил, что и ты здесь, я отправил его спать к слугам, чтобы нам с тобой спокойно поговорить. Утром он может поехать в фургоне с одним из наших лакеев в Сент-Мэри и затребовать твой сундук.

– Да, отлично, – проговорил Эбенезер, но выслушал Генри вполуха. Незадолго до этого, в хлеву, его странным образом растревожило упоминание другом Бертрана – он сам не знал, почему; сейчас он вспомнил о том, что лакей сообщил при их первом свидании на «Посейдоне», почти полгода назад: о нескольких встречах того с наставником, о которых Берлингейм не рассказывал, и о любовной связи между Генри и Анной – последнее воспоминание, что понятно, явилось крайне неприятным в свете того, что недавно стало ему известно об амурных замашках друга.

Берлингейм поставил затенённую лампу и начал раздеваться, готовясь ко сну.

– Лучше всего велеть ему переправить сундук прямо в Молден через Залив. Дело только…

– Генри! – перебил Лауреат.

– Что? Чем ты так озабочен? – Тот рассмеялся. – Давай же, рассвет уже близко.

– Где моя грамота от лорда Балтимора?

На миг Берлингейм опешил, затем улыбнулся.

– Значит, твой слуга сказал, что она у меня?

– Нет, – уныло ответил Эбенезер. – Только то, что у меня её нет.

– Тогда он, конечно, забыл сообщить, что мне пришлось купить её у него, – сварливо добавил Генри, – за пять-то фунтов, единственно чтобы доставить в Мэриленд в целости и сохранности? До чего же мне жаль, что старые Слай и Скарри не изловили подлеца, когда бумага ещё была у него! Неужели тебе не понятно, Эбен? Она являла собой смертный приговор носителю! Но даже при этом твой верный лакей сделал себе копию, а мне заявил, будто грамота понадобилась лишь для похвальбы в Лондоне – у меня в мыслях не было, что он украдёт твоё место на «Посейдоне»!

Генри положил руку поэту на плечо.

– Милый мальчик, уже позднее время для ссор.

Но Эбенезер отстранился.

– И где она спрятана?

Берлингейм вздохнул и забрался в постель.

– В океане близ Бермудских островов, на глубине сорока фатомов.

– Что?

– То был единственный раз, когда Слай и Скарри меня надули. Я подслушал, как они сговаривались обыскать мою каюту на предмет алмазов, которые, как эти двое считали, дал Куду французский король; у меня оставался час на то, чтобы нарисовать бумагу от имени Куда и выбросить все остальные. Да не вешай ты нос! Я давно написал тебе другую, надеясь, что ты жив.

– Но как ты можешь…

– Как агент его лордства в подобных делах, – ответил Берлингейм. Он выбрался из постели, вынул из брючного кармана ключ и отпер стоявший в углу сундучок. Посветив фонарём, Генри выбрал из бумаг одну и предъявил её Эбенезеру для осмотра. – Нравится?

– Да это оригинал! Ты разыгрываешь меня!

Берлингейм помотал головой.

– Ей самое большее две недели, я могу изготовить такую в пять минут.

– Тогда ты воистину лучший в мире подделыватель почерка!

– Может быть, и так, но ты мне слишком льстишь в этом смысле. – Он улыбнулся: – Я и подлинник написал.

– Нет! – вскричал поэт. – Я сам видел, как его писали!

Генри кивнул.

– Отлично помню. Ты теребил ленты на ножнах и чуть не обмочился от радости.

– Это был сам Балтимор…

– Ты никогда не видел Чарльза Калверта, – сказал Берлингейм. – А к нему никогда не приходят незваные гости: одной из моих обязанностей было встречать и выпроваживать подобную публику. Когда объявили о твоём визите, я попросил у его лордства разрешения прикинуться им, как обычно и бывало при появлении сомнительных посетителей. Мне хватило напудрить бороду, да изобразить скованность в суставах… – Он изменил голос, и зазвучал в точности так, как тогда, когда рассказывал Эбенезеру историю Провинции. – Подделать голос и почерк было детской игрой.

Поэт не смог скрыть разочарования, его глаза увлажнились.

– Полно, какая разница? – Берлингейм сел рядом на постель и приобнял его за плечи. – По той же причине я некоторое время изображал Питера Сэйера: присматривался к тебе. Кроме того, Балтимор услышал и одобрил всё, что я сказал. Клянусь, твоё назначение имеет его полное благословение. – Он притиснул Эбенезера к себе.

– Генри, скажи честно, – произнёс Лауреат, высвобождаясь. – В каких ты отношениях с Анной?

– А, снова наш приятель Бертран, – спокойно отозвался Берлингейм. – А сам ты как думаешь, Эбен?

– Я думаю, что ты состоишь с нею в тайной любовной связи, – обвиняюще сказал Эбенезер.

– В таком случае, ты ошибаешься, потому что никакой тайны нет.

– Никаких интрижек и секретных встреч? Никаких «ласточек» и «солнышек»?

– Милый друг, следи за языком! – строго осадил его Генри. – Твоя сестра достойно отвечает моему расположению и имеет здравый смысл не привлекать гнев своего брата и своего отца вследствие этого. Что до меня, то я люблю её так же, как тебя – не больше и не меньше.

– Да, и «так же» это как? – спросил поэт. – Добавить ли нам в этот список Порцию, и Долли из «Короля морей», и Генри Мура, и «корявые дупла деревьев»? За что отец изгнал тебя из Сент-Джайлса?

– Ты слишком возбуждён, – молвил Берлингейм, так и сидя на постели. – Дай мне тебя успокоить.

По щекам Эбенезера потекли слёзы.

– Сын Содома! – воскликнул он и бросился на наставника. – Ты лишил девства мою сестру, а теперь покушаешься на моё!

Хотя рост и инициатива были на его стороне, Лауреат не мог драться с Берлингеймом на равных, поскольку последний превосходил его плотностью, координацией и был бесконечно более искушён в боевых искусствах: не прошло и минуты, как Эбенезера уткнули лицом в постель и заломили руку.

– Правда в том, – объявил Генри, – что я томился по вам