Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

и мясом, в котором Берлингейм признал поджарку из молодой медвежатины. Сидящие воззрились на Эбенезера: одни весело, другие несколько враждебно, чего, однако, не выразили открыто, видя, что он друг Тимоти. Когда новоприбывших усадили и обслужили, Берлингейм объявил компании то, что уже сообщил Митчеллу: их знатный гость есть не поэт Эбенезер Кук, а рогоносец Эдвард Кук. Новости стали поводом к похабным шуточкам, после чего Лауреат красочно извинился за самозванство и прочее нехорошее поведение и вызвался содействовать Тимоти в поисках беглой служанки.

– Как вам будет угодно, – буркнул капитан Митчелл и дал Берлингейму последние наставления, – Тимми, посмотри хорошенько у старого Бена Спурданса. Там логово шлюх и воров – небось, она опять туда подалась. Хочет присоединиться к своим сестрицам-прошмандовкам, которых судит кембриджский суд.

– Это я сделаю, – улыбнулся Берлингейм.

– Постарайся не резвиться по пути и доставь мисс Сьюзен сюда не позже, чем через неделю, потому что я хочу ей кое-что сказать. Богом клянусь, я положу конец её пьянству и исчезновениям! Каждый заезжий недоумок платит ей два фунта – на задницу глянуть – и в ответ глотает нелепые россказни, а мне – расходы, чтобы вернуть её домой!

Говоря так, он сверлил Эбенезера столь обвиняющим взглядом, что поэт, на потеху гостям, побагровел и предложил вдобавок оплатить экспедицию Тимоти. Когда утомительный завтрак закончился, Лауреат был счастлив уйти из-за стола, хотя не мог порадоваться перспективе похода с Берлингеймом на Восточное побережье. В пути, наедине с другом, придётся как-то разобраться с проблемой, решение которой было отложено из-за утренней спешки: какими будут их дальнейшие отношения. То, что они останутся прежними, а ночные откровения не станут темой для разговора, было немыслимо.

Но когда ближе к полудню друзья выступили в путь – Эбенезер на престарелой чалой кобыле капитана Митчелла, а Генри на собственном резвом мерине-трёхлетке – поэт не сумел придумать первого шага к дискуссии, на который ему хватило бы смелости, а Берлингейм не выказывал желания говорить о чём-то менее безличном, чем тёплый не по сезону день (каковой, по его словам, колонисты называли «индейским летом»), редкие встречные плантаторы и коренные жители, а также цель их похода.

– Графство Калверт находится сразу же за Чесапиком, беря от Дорсета, – объяснил он. – Поплыви мы отсюда на восток, то высадились бы очень близко от Кук-Пойнта. Но мы возьмём чуть-чуть на северо-восток и поплывем к Тому Смиту в Талбот, это сразу за Дорчестером; у него есть ещё одна часть журнала.

– Поступай, как считаешь будет лучше, – ответил Эбенезер и, несмотря на желание поговорить начистоту, поймал себя на том, что ведёт речь о Сьюзен Уоррен, которой, заявил он, благодарен за то, что она нарушила данное ему обещание, и просит Берлингейма не препятствовать её бегству к отцу. Генри согласился вообще не искать свинарку и сменил тему, заговорив о чём-то столь же далёком от вещей, занимавших мысли поэта. Так они ехали два-три часа до полудня, их лошади перешли на ленивую трусцу, и с каждым новым обменом праздными репликами Эбенезеру становилось всё труднее обратиться к сути; когда же путники достигли места сиюминутного назначения – причала на Чесапикской стороне графства Калверт – он осознал, что выставит себя на посмешище, если заговорит по делу теперь, и со вздохом дал себе слово разобраться с бывшим наставником утром, перво-наперво, а то и нынешним вечером перед сном.

Для переправы с животными в Талбот Берлингейм нанял пинас, и они без приключений осуществили десятимильный переход. Когда путники вошли в широкое устье реки Чоптанк, которая разделяла графства Талбот и Дорчестер, Генри указал на лесистую полоску земли милях в двух по правому борту и сообщил:

– Если не ошибаюсь, дружок, вон тот участок и есть твой Кук-Пойнт, а Молден находится где-то за теми деревьями.

– О, Небеса! – вскричал Эбенезер. – Ты не сказал, что мы пройдём так близко! Прошу же, высади меня там, а потом, когда сделаешь дело, присоединишься!

– Это вдвойне неблагоразумно, – ответил Генри. – Во-первых, ты не привык общаться с провинциалами – в отличие от меня; во-вторых, разве не будет неприлично их Лорду и Лауреату явиться в одиночку, без сопровождения?

– Тогда ты должен пойти со мной, – взмолился Эбенезер, и некоторая грубость тона, весь день пробывшая единственным знаком его страданий, наконец улетучилась. – Ты ведь можешь забрать журнал и потом, Генри?

Но Берлингейм покачал головой.

– Это не менее бестолково, Эбен. Осталось найти две части: одна находится у Тома Смита в Талботе, другая – у Уильяма Смита в Дорсете. Тома Смита я знаю в лицо, и мне известно, где он живёт; мы заполучим его кусок уже завтра и отправимся в Кембридж. Но этот Уильям Смит мне совершенно незнаком: пока я буду его разыскивать, Куд может убить и ограбить обоих. К тому же в Оксфорде, где мы высадимся, есть цирюльник, который подстрижёт тебя или обреет под парик за мой счёт.

Эбенезер не нашёл, что противопоставить таким доводам и любезности, хотя сердце его зашлось, когда они оставили Кук-Пойнт за кормой и повернули на север по меньшей реке Тред-Эйвон к деревне, которую называли по-разному: Оксфорд, Тред-Хейвен[189] и Уильямштадт. Там они высадились и первым делом посетили обещанного цирюльника, которому Эбенезер в дружеском порыве велел не обривать его под парик, а подстричь по моде провинции; после они отправились на постоялый двор подле пристани, где вкусили холодной жареной утки и пива, тоже за счёт Берлингейма. Предположив, что там путники и заночуют, Лауреат поклялся рассмотреть отношения Генри с Анной сразу же перед отходом ко сну, дабы раз и навсегда решить, как их расценивать, однако сам Берлингейм расстроил этот план, заявив после ужина, что светового дня ещё хватит, чтобы добраться до дома Томаса Смита, и предложил не терять времени в овладении его частью журнала.

– Потому что клянусь, – молвил Генри, утёршись рукавом, – эта улика настолько опасна для Куда, что тот не остановится ни перед чем, лишь бы её заполучить, и проверит даже смехотворные намёки на её местонахождение. В путь.

Берлингейм встал из-за стола и направился к лошадям; на полпути к двери он оглянулся и увидел, что Эбенезер вместо того, чтобы идти следом, продолжает сидеть перед пустой тарелкой, гримасничая, вздыхая и цокая языком.

– О, ты расстроен, – сказал он, вернувшись. – Из-за того, что был так близко к имению и не попал туда?

Поэт мотнул головой в манере не вполне утвердительной и не вполне отрицательной.

– Не только из-за этого, Генри; ты развил такую скорость, что я не успеваю обдумывать происходящее, как оно того