Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Томас Смит? – спросил Эбенезер. – Сомневаюсь, что Чарльз Калверт мне что-нибудь говорил… – Он осекся и скривился. – То есть, я никогда о нём не слышал.

– Нет, – рассмеялся Генри, – я вряд ли его упоминал. Он иезуит до мозга костей, а потому имя «Томас Смит» – не его подлинное. Но при всём при том он отличный парень, любит пиво и лошадей. Каждую пятницу по вечерам устраивает питейный поединок с преподобным Лиллингстоуном (тем, кто два года назад, в Плимутской гавани, помог мне выкрасть письма Куда). Однажды после такой попойки они въехали верхом в Талботский суд и назвали его Ламбетским дворцом! Говорят, этот Смит явился из Канады шпионить для французов…

– Матерь Божья, и Балтимор доверяет ему журнал?

Берлингейм пожал плечами.

– Дерзну заявить, что у них есть привязанности посерьёзнее, чем Франция и Англия. Так или иначе, Смит может заниматься здесь своим драгоценным мелким шпионажем, и мы располагаем уймой примеров его настроя: в прошлом году губернатор Копли обвинил Смита вместе с полковником Сэйером в подрывных речах, и он чудом избежал ареста.

Выражение «привязанности посерьёзнее» насторожило Эбенезера, но он был слишком поглощён собственными проблемами, чтобы спросить Берлингейма, о чём идёт речь – о Деле Справедливости или, скажем, о международном Католичестве. Они оставили лошадей, и Берлингейм трижды, медленно и отрывисто постучал в дверь хижины.

– Да? Кто там?

– Тим Митчелл, друг, – отозвался Генри.

– Тим Митчелл, значит? Слыхал о таком. – Дверь отворилась ровно настолько, чтобы находившийся внутри человек посветил фонарём, но остался стоять вплотную к косяку. – Что вам угодно в столь поздний час?

– Веду к хозяину сбежавшую лошадь, – ответил Берлингейм, подмигнув Эбенезеру.

– Да неужели? Хлопот полно, а деньги скромные, да?

– Отче, мне воздастся на Небесах, ибо пока довольствуюсь тем, что «человек вернёт свою кобылицу».

Эбенезер предположил, что Берлингейм из соображений деликатности аллегорически высказывается о бегстве Сьюзен Уоррен, но в конце распознал пароль якобитов.

– Ха! – воскликнул хозяин хижины, отпирая дверь и распахивая её настежь. – Воистину, вернёт, если Общество Иисуса не полностью утратило сноровку! Входите же, сэр, молю вас войти! Я не был бы так осторожен, не будь вас двое.

Незнакомец, как обнаружил Эбенезер, вступивши в хижину, был далеко не так страшен, как намекали его глубокий бас и похождения: чуть выше пяти футов ростом, тщедушный, а румяное лицо – скорее тевтонское, нежели галльское – поверх воротничка священнослужителя казалось мальчишеским, несмотря на почти пятидесятилетний возраст, что зачастую присуще соблюдающим целибат. В самой хижине было чисто, а обстановка – как в монашеской келье, если не брать в расчёт бутыль с вином на столе и вереницу бочонков на каминной доске. При всём его пьянстве в священнике присутствовало нечто от учёного: книг, выстроившихся вдоль стен, было больше, чем видел Лауреат в каком-либо доме с момента ухода из колледжа Магдалины; вокруг бутыли лежали ещё тома, а также кипы бумаг и письменные принадлежности.

– Сей молодой человек – мистер Эбен Кук из Лондона, – объявил Берлингейм. – Он поэт и мой друг.

– Надо же, поэт! – Смит яростно потряс руку Эбенезера. У него была привычка – несомненно, отчасти вызванная невысоким ростом, но также выдававшая некоторую женоподобность – вставать, когда говорил, на цыпочки и расширять ясные голубые глаза. – Какое редкое удовольствие, сэр! А он рифмует, как положено, «ad majorem Dei gloriam»[190]?

Эбенезер не нашёл достойного остроумного ответа на эту колкость, но Берлингейм сказал:

– Скорее, ad majorem Baltimorensi gloriam[191], Отче – он получил от Чарльза Калверта должность Лауреата Мэриленда.

– Всё лучше и лучше!

– Что касается его верности, то не бойтесь за неё.

Священник гулко рассмеялся.

– Не буду, мистер Митчелл, вот уж этого не стану делать, ибо даже сам Сатана не чужд его изуверской верности! Объект верности – вот повод для моего опасения, а не её наличие.

Берлингейм призвал Смита умерить боязнь, но когда изложил цель визита, предъявив доверенность от губернатора Николсона на получение драгоценного журнала, лицо иезуита выразило некоторое сомнение.

– Моя часть спрятана, это точно, – молвил он, – и мне известно, что вы служите нашему делу. Но чем докажете преданность вашего друга?

– По-моему, это вполне доказывает моя должность, – сказал Эбенезер.

– Приверженность – да, но не преданность. Готовы ли вы умереть за наше дело?

– Он успел приблизиться к этому, – сообщил Берлингейм и коротко рассказал хозяину о приключении Лауреата с пиратами.

– В нём проступает святость, я это признаю, – сказал Смит. – Вопрос только в том, ради какого дела он станет мучеником, я так считаю.

Эбенезер принуждённо рассмеялся.

– Тогда признаюсь, что не умру за лорда Балтимора, как бы ни ценил его дело и ни презирал дела Джона Куда.

Священник вскинул брови. Берлингейм тотчас вмешался:

– Это верный ответ, сэр: мученик полезен, когда мёртв, но живой он часто бывает помехой делу, – Генри перешёл на шутливый тон, – вот почему иезуитских мучеников не существует.

– Воистину так, хотя одного-другого мы объявить можем. Но nom de Dieu[192], простите меня за грубость! Присядьте и выпейте вина! – Он махнул рукой в сторону стола и принялся освобождать его от бумаг. – Письма от Общества, – пояснил Смит, заметив любопытство Эбенезера, и показал обоим несколько страниц текста, изящно выведенного на латыни. – Я балуюсь церковной историей и прямо сейчас описываю иезуитскую миссию в Мэриленде, начиная с 1634 года и вплоть до нынешних дней. Клянусь, это шестидесятилетняя «Илиада», а крепость ещё не пала!

– Как интересно, – промямлил Эбенезер. Он понял, что его предыдущее глупое замечание восприняли плохо, и попытался исправить дело.

Священник достал из посудного шкафа два стакана и разлил вино из стоявшей на столе бутыли.

– Херес, с пыльных виноградников Кадиса. – Он поднёс стакан к пламени свечи. – Иуда, глянь, какое чистое! Если портвейн – Иисусова кровь, то перед нами – самый ихор Spiritu sancti[193]. Ваше здоровье, сэры.

Когда тост был выпит, Берлингейм подал голос:

– А теперь, Отче, если вы достаточно убедились в нашей верности…

– Да, определённо – да, – отозвался тот, однако налил заново и не пошёл ни за какими спрятанными документами. Вместо этого он вновь зашелестел бумагами, будто был оными поглощён, и сообщил: – Суть дела в том, что первым мучеником в Америке был иезуитский священник, отец Джозеф Фицморис – его-то неизвестную историю я и свёл воедино здесь.

Эбенезер притворился весьма впечатлённым и, желая доставить хозяину большее удовольствие, сказал:

– Вы полагаете, что Общество Иисуса возглавит сонм святых и мучеников? Святой и гражданин могут иметь одинаковые нравственные принципы, но последний будет подрывать и