Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

священник. – Отец Фицморис увидел, насколько скуден запас продовольствия у Джорджа Калверта, а потому основательно запасся сам; независимо от продолжительности похода, он планировал прожить несколько месяцев среди самых диких язычников, каких найдёт, и привести новые души к Высочайшему Лорду-Собственнику Всего.

– Это хорошо, – оценил Эбенезер. – Вот это хорошо сказано.

Священник встретил признание улыбкой.

– Один матросский сундучок он набил хлебом, сыром, высушенным незрелым зерном, бобами и мукой; во второй упаковал три бутыли причастного вина и пятнадцать – святой воды для крещения; в третьем очутились священные сосуды и мраморная плита в качестве алтаря, а четвёртый наполнил чётками, распятиями, медальонами и множеством побрякушек, а также дешёвых поделок для умиротворения и убеждения язычников. Всё это погрузили на пинас «Голубь», и 4 сентября они отплыли на юг. Тем не менее ещё до исхода дня судно сменило курс и направилось к Чесапику. Когда отец Фицморис осведомился о причине этого, ему ответили, что пинас просто приводится к ветру, и тот, поскольку ничего не смыслил в мореплавании, поневоле умолк.

На закате команда бросила якорь под прикрытием крупного острова, который проводник-Пискатауэй назвал «Монопонсоном»[196], а Джордж Калверт – островом Кент. Отец Фицморис отправился на берег в первой шлюпке и был снова обескуражен: остров оказался обжит и засеян от берега до берега; он изобиловал белыми людьми – вполне себе неприветливыми еретиками, но никак не язычниками. И представьте его негодование, когда Калверт объявил всей честной компании, что это-то на самом деле и есть место их назначения, а его подлинная задача – послужить посредником в спорах лорда Балтимора и капитана Клейборна!

Однако, когда отец Фицморис излил свой гнев отцу Уайту, тот – добрый человек – посоветовал смириться. «Мы должны обратить неизбежность в добродетель, – вот каковы были его слова. – Если Клейборн торгует с дикарями, то из этого логически вытекает, что на острове имеются индейцы. Кто же тогда сможет сказать, что наши пути не были направлены сюда для улучшения этих самых дикарей и продвижения Истинной Веры? Разве не станет нечестием, отрицанием Божественного водительства, если не остаться здесь и не собирать плоды среди язычников?»

– Казуистика будь здоров, – заметил Берлингейм.

– Довод был достаточно основательный, – согласился священник, – но отец Фицморис и слушать не захотел; не пожелал он успокоиться, пока не окажется среди настоящих дикарей-индейцев. Язычники вроде тех, что остались на острове, заявил он, уже наполовину обращены виргинцами, да только – в ту или иную ересь; подлинная ценность миссионерства может возникнуть лишь среди чистых и нетронутых язычников, которые никогда не видели белых людей.

Отец Уайт продолжил речь, но без толку – до того ожесточился отец Фицморис; спустя какое-то время они отправились с частью команды спать, а прочие остались пьянствовать на берегу. На следующий день не осталось следа ни отца Фицмориса, ни его четырёх сундучков, ни лодчонки, привязанной подле «Голубя». Нашли лишь записку, рядом с требником отца Уайта: «Si pereo, pereo A. М. D. G.»[197] Больше его не видели, и со временем Общество сочло отца Фицмориса мёртвым и вычеркнуло из записей. Никто не знал, куда он погрёб и что с ним сталось, пока лет пятнадцать тому назад я не провёл изыскания: мне повезло потолковать с неким Такомоном, древним дикарём, который был когда-то королём селения в Каслхейвен-Пойнте, отсюда сразу за Чоптанком, и от него я узнал историю, героем которой мог быть только отец Фицморис…

Насколько я понимаю, с Кента он направился мимо острова Тилгман на восток, в устье Чоптанка, где устремился к берегу, когда увидел селение дикарей. Поскольку грёб он, сидя лицом к корме, индейцы давно его рассмотрели и поняли, что это человек белый, и король Такомон с сонмом своих «Шаманов» вышел на берег, дабы его приветствовать.

Когда чужак ступил на землю, они заметили на нём странный чёрный балахон, а на лодке – изображение птицы. В эти-то две детали я и вцепился, едва услышал, поскольку на корме шлюпки «Голубя» была эмблема, а отец Фицморис никогда не снимал сутаны, кроме как на ночь. Более того, в лодке имелось четыре деревянных сундучка, и человек из рассказа, сойдя на берег, пал на колени, чтобы воспеть хвалу за благополучное прибытие – несомненно, Пресвятой Богородице Звезде морской. Дикари проявили ко всему этому огромный интерес, а ещё больший – когда отец Фицморис вручил им побрякушки из сундука. Такомон незамедлительно отправил в селение гонца, и вскоре тот доставил солидный груз мехов, а заодно и всё остальное дикарское племя.

Уверен, отец Фицморис пришёл в восторг от числа язычников, которые, как он совершенно верно рассудил, в жизни не видели христианина. Представьте, как левой рукой он раздаёт безделушки, а правой благословляет одаряемых, и всё это время, как вспомнил Такомон, лопочет на никому не понятном языке. Меха принялись грузить в лодку, и немного погодя он сообразил, что его принимают за торговца, после чего выдал каждому по распятию и, несомненно, попытался описать знаками Страсти нашего Спасителя.

Сей Такомон, изучив распятие, тотчас отдал приказ одному из Шаманов и одновременно указал на крест. Гонец снова помчался в селение и вернулся с маленьким деревянным ящиком, при виде которого все дикари распростёрлись на берегу. Как было не заподозрить отцу Фицморису, что в ящике хранится некая языческая реликвия, священная для племени? Я так и вижу, как мысленно он репетирует славную церемонию: повергает их идола наземь, как поступил Моисей, когда спустился с Синая, и прикидывает, сколько понадобится святой воды для крещения всей толпы.

Но, увы, для него испытания ещё не закончились: суть в том, что несколькими годами ранее девственный город был дефлорирован каким-то заезжим торговцем и, что было ещё хуже, закоренелым еретиком-виргинцем! Из ящика Такомон извлёк не Золотого Тельца, а Библию в кожаном переплёте с гравюрой распятия на титульном листе. Прямо напротив (я сам видел книгу) имелось посвящение: «Сильнейшему и Всемогущему Принцу Якову… дабы посредством сего Церковь Англии пожала добрый урожай…» Король воздел том для всеобщего обозрения, а собравшиеся индейцы дружно затянули по памяти англиканское «Te Deum»[198]:

Тебя, Бога, хвалим,

Тебя, Господа, исповедуем.

Тебя, Отца вечного,

Вся земля величает…

Должно быть, несчастный священник чуть не лишился чувств; так или иначе, он выхватил у Такомона и его «каукауассугов»[199] два-три распятия, прыгнул в лодку и дальше грёб без остановки, пока не очутился вне досягаемости стрел. Что касается индейцев, то они, увидев, как он потряс в их сторону кулаком, приняли это за прощальный