Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

противоречить им на каждом шагу, тогда как первый проследует за ними в самые врата смерти. Я хочу сказать, что обычное состояние человека иррационально, а поскольку иезуиты известны как великие логики, то они приближаются к состоянию святости.

– Дай Бог, чтобы сей аргумент был весом! – Священник печально улыбнулся. – Но любой приличный иезуит покажет его двусмысленность. Вы путаете «рациональное» с «разумным» – это во-первых. А во-вторых, нравоучение – с практикой. Прискорбный факт заключается в том, что наш орден – самый «разумный»: мы часто идём на компромиссы вопреки принципам для достижения цели. К примеру, этот праведник Фицморис…

– Он будет с блаженными, я уверен, – вмешался Берлингейм, – но до того, как мы услышим его историю, нельзя ли хотя бы взглянуть на…

– Нет-нет, торопиться некуда, – возразил Эбенезер в свою очередь, перебив друга. – Для получения журнала у нас есть вся ночь. Сейчас мы здесь, и мне чрезвычайно хочется услышать историю. Возможно, она заслужит упоминания в «Мэрилендиаде». – Он проигнорировал гадливый взгляд Генри, посчитав, что его настырность оттолкнёт хозяина. – Как умер этот человек?

Священник с задумчивой улыбкой окинул их взором.

– Правду сказать, отца Фицмориса сожгли как еретика на подобающем аутодафе.

– Не может быть!

Отец Смит кивнул.

– Часть его истории я узнал из отчётов миссии в Ватикане, а часть – из расспросов, которые провёл среди здешних индейцев. Остальное могу почерпнуть из слухов и домыслов. Мне кажется, это трогательная история, которая показывает и сильные, и слабые стороны святости, о коей упомянул мистер Митчелл.

– Иезуит предстал перед инквизицией и был сожжён! Довольно, отче, я должен услышать всё от начала до конца.

Час уже был совсем поздний, а ветер продолжал задувать в стрехах хижины. Эбенезер принял от хозяина трубку табака, разжёг её от свечи и устроился с показным превеликим удобством, но эффект от его дипломатии был, несомненно, сведён к нулю Берлингеймом, который выпил своё вино и наполнил, не дожидаясь приглашения, очередной стакан; он также не попытался скрыть недовольства развитием событий.

Отец Смит разжёг трубку сам, проигнорировав недостойное поведение гостя.

– В Риме, в отчётах Общества Иисуса, – начал он, – можно найти все ежегодные письма из миссии в Мэриленде. На «Ковчеге» и «Голубе» с первыми колонистами сюда прибыли два священника и коадъютор[194], а до конца года – ещё один священник и один коадъютор. В самой первой депеше в Рим… – Он порылся в бумагах. – А, вот моя копия. Читаем: «В году сиём два Наших священника были приданы в качестве компаньонов некоему джентльмену, который отправился исследовать неведомые земли. С великой отвагой осуществили они тягостное, без малого восьмимесячное странствие, весьма подорвав здоровье, терзаемые недугами, и не оставили нам ни малейшей надежды в конечном счёте собрать обильный урожай в многочисленных и превосходных пределах».

– Они говорят о Мэриленде? – спросил Эбенезер. – А почему не упоминают своего покровителя? Вам не кажется, что это чуточку неблагодарно? – Он вспомнил, как Чарльз Калверт – или, вернее, ряженый Берлингейм – описывал трудности, которые испытал губернатор Леонард Калверт с теми самыми первыми иезуитами.

– Вовсе нет, – заверил его священник. – Они хорошо знали, что старый Сесил Калверт был праведным католиком в душе, пускай и излишне либеральным, но им приходилось соблюдать величайшую осторожность во всех делах, ибо силы антихриста были на подъёме даже больше, чем ныне, и иезуитам постоянно грозила опасность. У них вошло в обыкновение путешествовать инкогнито или под вымышленными именами, а о своих благодетелях говорить зашифрованными эпитетами – например, «некий джентльмен». «Неким джентльменом» в данном случае является Джордж Калверт – не первый лорд Балтимор, а брат Сесилиуса и Леонарда. Таким же образом сам Балтимор провозгласил, что «Мэриленд» был назван в честь королевы Генриетты Марии, хотя на самом деле он получил имя в честь Царицы Небесной – в точности, как Сент-Мэри-сити.

– Нет, но как же? – Эбенезер не на шутку озаботился всей этой связью Балтиморов с иезуитами, напомнившей ему о тёмных кознях, в которые верил Бертран. – Насколько я понимаю, имя дал король Карл после того, как Балтимор предложил… – Поэт повернулся к Берлингейму, задумчиво уставившемуся в камин. – Генри, какое было название? Не могу вспомнить.

– «Кресценция», – ответил тот и добавил: – Учёные до сих пор спорят, означало ли это священный полумесяц Магомета или окровавленный серп Приапа.

– Ах, Генри! – Эбенезер вспыхнул от грубости друга.

– Не важно, – милостиво сказал священник. – Так или иначе, со стороны Калверта было любезно сообщить, что он предпочёл королевское название своему собственному.

– Тогда, сэр, прошу, рассказывайте дальше, а я вас больше не перебью.

Отец Смит положил письмо обратно в стопку.

– Тех двух священников, которые осуществили первое странствие, звали отец Джон Гравенер и отец Эндрю Уайт, – поведал он. – Имя отца Уайта – подлинное, вот замечательный отчёт, написанный им: «Краткое Изложение Обстоятельств Путешествия в Мэри-ленд». Под вторым именем скрывался отец Джон Алтэм. Один из этих двоих отправился с Джорджем Калвертом в путешествие, о котором вы только что слышали из письма, и которое задумывалось как экспедиция в Виргинию. Думаю, то был отец Уайт, ибо никогда ещё сутана не украшала столь ретивого молодца. Но ещё одним человеком, чьё имя отсутствует в письмах, был в действительности тот самый святой, о котором я говорил – некто отец Джозеф Фицморис, называвший себя также Чарльзом Фицджеймсом и Томасом Фицсиммонсом.

– Но депеша гласила…

– Я знаю… к стыду автора. Несомненно, оно имело целью впечатлить успехом миссии вышестоящих римских особ. Отец Фицморис был последним из трёх священников, прибывших сюда в 1634-м. Душою он был слишком рьян для Божьего дела в Лондоне в те неспокойные времена, когда заниматься такими вещами надлежало скрытно, а потому вышестоящие повелели ему плыть в Мэриленд. Но увы, по прибытии в Сент-Мэри отец Фицморис обнаружил, что деятельность его братьев почти целиком направлена на самих плантаторов, изо дня в день рисковавших вероотступничеством. Далее он был отрезвлён местными Пискатауэями, которые, будучи далеко не язычниками, заткнули за пояс английских братьев в преданности Единственной Истинной Вере. Действуя в духе нашей политики, отец Уайт в первую очередь обратил в Истинную Веру их «Тайака»[195], и вскорости всё поселение дикарей уже изготавливало чётки из своих «реноков». Не стоит удивляться тому, что когда Джордж Калверт объявил о своей исследовательской экспедиции, отец Фицморис немедленно вызвался его сопровождать. Заявленным намерением Калверта было определить западные границы графства своего брата-палатина, но подлинной целью являлся тайный торг с капитаном Клейборном насчёт острова Кент.

– Я помню это имя, – сказал Эбенезер. – Он был духовным отцом Джона Куда!

– В точности как Сатана – Мартина Лютера, – согласился