Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Жестоко притворяться таким страстным из благодарности, и низко обманывать Джоан Тост! – Теперь она начала сопротивляться, но Эбенезер не выпустил её.

– Тогда называй меня жестоким и грешным, покуда тебя имеют! – Он толкнул её на кровать.

– Будет обычное изнасилование! – пискнула она.

– Значит, так тому и быть!

– Тогда не здесь! Святое сердце, не здесь!

– Почему же, скажи на милость? – спросил поэт; он помедлил, содержа свою невинность в полной готовности.

– Есть женщины, которые принимают мужчин без звука, – ответила свинарка, отводя глаза, – но я так не могу, и не важно, что это – охмурёж или как там у вас, я буду выть, словно кошка во время течки, и вертеться ужом.

– Тем лучше, – ответил Эбенезер.

– Сбегутся домочадцы… остановитесь, предупреждаю вас!

– По-моему, они вовсе не ханжи да пуритане – а ну, лежи смирно!

– Тогда сношайте меня, будьте вы прокляты! – выкрикнула Сьюзен и прекратила борьбу. – Нарушьте обет, надуйте Джоан Тост, пусть примчится капитан Митчелл, когда я заору! Он посмеётся, а потом изобьёт меня за это и всей провинции расскажет!

Вероятность подобного заставила Лауреата задуматься. Он выпустил руки женщины, а та воспользовалась возможностью, отодвинулась и села.

– Я задушу тебя, если придётся, – сказал Эбенезер, но угроза была больше ворчливой, нежели искренней.

– Незачем, – буркнула Сьюзен. – Живо угомонитесь, пока не заработали любовную горячку, и ждите меня в хлеву.

– Брось, я не настолько наивен. Пойдём вместе.

Но Сьюзен объяснила, что их непременно увидят выходящими из дома и случится всё тот же скандал.

– Сейчас пойду я, – сказала она, – а вы приходите через полчаса. Тогда мы к вашему сердечному удовольствию сыграем в зверя о двух спинах, и меня не услышит никто, кроме моего хряка.

И с этим двусмысленным обещанием она ушла прежде, чем поэт её изловил.

Глава 21. Лауреат таки продолжает оказывать внимание Свинарке

Через считанные минуты после отбытия Сьюзен Уоррен в покои Лауреата вошёл Бертран, заставший хозяина за бешеной ходьбой взад-вперёд, воздыханиями и битьём кулаком в ладонь.

– Святые угодники, как эти канальи едят! – сказал лакей. Голос его был густ, а стояние – шатко. – Пища грубая, чего уж там, зато в избытке.

– По-моему, ты и жажду более чем просто утолил, – неприветливо заметил Эбенезер. – Чего тебе нужно?

– Да ничего особенного, сэр. То есть мне велено спать здесь.

– Ну так спи, и катись к чёрту. Вот кровать.

– Ах, сэр, она ведь ваша, а не моя. Дайте мне только одеяло, я большего не хочу.

Эбенезер пожал плечами и подошёл к окну; к сожалению, хлев не было видно. Лакей расстелил одеяло на полу, тяжело плюхнулся на него и испустил мощный вздох.

– Не то что быть богом в золотом городе, – заявил он, поглаживая брюхо, – но покуда сойдёт, чёрт возьми! Интересно, как поживает наш Дыропахарь?

Поняв, что ответа не будет, он снова вздохнул, повернулся на бок и мигом позже крепко уснул.

Хозяин, спокойный меньше, хрустнул костяшками пальцев и поцокал языком, прикидывая, что делать. Его безумный порыв поутих после первого отвлекающего манёвра Сьюзен Уоррен и полностью выветрился с её уходом. Он пребывал в абсолютной растерянности. Уже дважды Эбенезер оказался на грани прелюбодеяния – хуже, бессмысленного насилия – и его целостность сохранилась случайно, исключительно благодаря внешним влияниям. Девушка в такелаже «Киприды» была изнасилована и беззащитна; Уоррен – изнасилована, груба и дурна лицом; обе подлежали не вожделению, а жалости, и их какое-либо сходство с Джоан Тост, столь далёкое от того, чтобы служить оправданием его непростительному поведению, являлось отягчающим обстоятельством. Всё это он отчётливо понимал, одновременно помня те облегчение и стыд, которые испытывал на протяжении двух недель после того, как судьба выдернула его из такелажа бизань-мачты. Пойти теперь в хлев означало обмануть девушку, которая – невероятно – обогнула половину земного шара из-за любви мужчины, до сей поры не знавшего улыбок ни от одной женщины, кроме сестры; в придачу сие означало пожертвовать доброй половиной его естества ради пропащей шлюхи без всякой любви, и эта шлюха отнесётся к деянию с тем же презрением, что и он. Но также поэт чувствовал и не мог этого постичь, что в его сердце вопрос оставался открытым.

«Всё слишком нелепо! – подумал Эбенезер и гневно бросился на постель, где они боролись. – Не буду больше об этом размышлять». Он с завистью взглянул на Бертрана, но для него самого сон исключался: фантазия полыхала, изобилуя образами свинарки, страдающей от его наказующих и сладострастных действий, признающейся с отведённым взором в том, как шумно она отзывается на домогательства, и в данный момент ждущей его в хлеву. На весах Сдержанности одна чаша пустовала, тогда как другую придавливал всей своей тяжестью Разум, но какая же тёмная сила давила с противоположной стороны на весах Выбора?

Покуда он лежал так в раздумьях, его лакей хотя и спал, ни в коей мере не был покоен. Его внутренности урчали и всхрапывали, как гончие над загнанной лисой; в нём пенились и булькали кукуруза с сидром; вскоре начался салют в честь восходящей луны, и опочивальня наполнилась бродильным духом. Автор всего этого звучно храпел, но его господину повезло меньше; потому спустя какое-то время пришлось бежать из комнаты со звоном в ушах, головокружением и глазной резью от кормовых залпов. В гостиной ещё пировали двое гостей; из услышанного Эбенезер понял, что хозяйский сын Тимоти вернулся и теперь потчует их нескромными виршами. Поэт незаметно выскользнул на крыльцо, вдохнул струившийся с реки прохладный воздух и довольно скоро устремился с этого промежуточного пункта к хлеву, оглохнув к доводам совести.

Луна высветила дорогу через двор, но в хлеву было темно, как в первозданном Хаосе. Он подумал было окликнуть Сьюзен, но решил этого не делать.

«Я молча приближусь и зажму её во тьме, как разбойник!»

Это была захватывающая фантазия: Эбенезер настораживался при каждом шорохе, а любовные спазмы грозили вырваться из заточения подобно созревшим цыплятам из скорлупы. Мало того: шести бесшумных шагов в темноте хватило, чтобы сделать настойчивым зов мочевого пузыря – ему пришлось облегчиться на месте, прежде чем продолжить путь.

«Бог помогает тем, кто помогает себе сам», – рассудил он.

Однако в отличие от Онана, стрелявшего по мишеням не более шумным, чем почва, невезучего Лауреата угораздило попасть в кота, шерстяного недоростка, валявшегося в трёх шагах и выглядевшего в темноте словно серый камень. И будто щелчок пальцев декартова Бога, о коем некогда сказывал Берлингейм, этот скромный выстрел во