Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Тимми – мой сын, – объяснил Эбенезеру капитан Митчелл, – и сам мастак рифмовать, но вам его вирши покажутся грубоватыми.

– Он тоже лауреат, – с ухмылкой подтвердил Джим Срань. – Называет себя Лауреатом Сладострастия, что, по его словам, означает простую похабщину.

– В самом деле? – спросил поэт больше из вежливости, чем движимый искренним интересом. – Не знал, что у нашего хозяина есть сын.

На самом деле он был поглощён мыслями о Джоан Тост и свинарке, про которых напомнила упомянутая Джимом Сранью переправа через Залив. Капитан Митчелл извинился перед обществом за отсутствие своего востребованного отпрыска: тот, заявил он, поехал по кое-какому делу в Сент-Мэри-сити и вернётся ночью или завтра. Эбенезеру было трудно поверить, что этот дружелюбный сквайр – тот самый злодей из рассказа Сьюзен Уоррен, однако шрамы на её ногах были не менее ужасны, чем таковые на спине Дыропахаря, и между жертвами его страсти отмечалось сходство, не объяснимое никакими иными причинами.

Далее компания игнорировала поэта: раздали трубки, изготовленные на индейский манер, и комната наполнилась дымом и болтовнёй обо всём. Не зная ничего об урожае, рыбе, гремучих змеях и обсуждаемых лицах; раздражённый тем, что его обстоятельства не вызвали большего сочувствия, и уставший от длинного, полного событий дня, за который он успел побыть выброшенным на берег изгоем, богом, спасителем попавших в беду королей и дев, а также Поэтом-Лауреатом Мэриленда, Эбенезер отвлёкся от их реплик и соскользнул в своего рода тревожную грёзу: как примет его, в конце-то концов, Джоан Тост? Куда она отправилась из его комнаты на Пуддинг-лейн, и как тот ужасный гнев завёл её сюда? Он сгорал от желания выяснить, но боялся ответов. Час становился поздним; скоро уж Сьюзен Уоррен, если не обманула, сообщит о свидании, и перспектива будоражила его не на шутку. Поэт вспомнил образ Джоан Тост в своей комнате и образ девушки, на которую хотел покуситься на «Киприде»…

«Боже правый!» – сверкнула мысль, и озноб пробрал его до мозга костей. Связь, которой он до сих пор не усматривал, наполнила его угрызениями совести и повергла в ступор: не могла ли Джоан Тост как-то попасть на «Киприду»? Не её ли преследовал он сам с похотливыми возгласами, и не её ли ужасный Мавр…?

От этой чудовищной вероятности лицо поэта так обмякло, что хозяин тотчас осведомился, не дурно ли ему.

– Нет, сэр, прошу прощения, – выдавил Эбенезер. – Уверяю, это просто усталость!

– Тогда в постель, пока не померли здесь, в гостиной! – рассмеялся капитан Митчелл. – Я покажу вам, где лечь.

– Нет, прошу… – взмолился поэт, боясь пропустить запланированную встречу.

– Тьфу на ваши лондонские манеры, мистер Кук! – настоял хозяин. – В Мэриленде человек спит, если устал. Сьюзен! Сьюзен, ленивая лахудра, а ну живо сюда!

– Да, сэр, если это не покоробит вас или ваших благородных гостей… – Свинарка возникла на пороге, ответила на взгляд Эбенезера еле заметным кивком и обратила унылый взор к плантаторам, которые приветствовали её приход непристойными выкриками.

– Проводи мистера Кука в опочивальню, – приказал Митчелл и пожелал гостю доброй ночи.

– Как думаете, за сонет она ляжет? – крикнул вслед Джим Срань. – Как та испанская шлюха, о которой вы толковали?

– Нет, Срань, – ответил другой. – На что Сьюзи лауреат-поэт? Она позабавится с рыжим хряком Бена Митчелла!

Если эти комментарии и оскорбили Эбенезера, то также и возбудили, и оживили смутную страсть, которую та самая догадка заморозила не вполне. Свинарка надела своё платье для порки, которое, пусть и едва ли более элегантное, казалось хотя бы чистым, а заодно помылась, чтобы истребить запах. Как только они очутились на лестнице, Эбенезер поймал её за руку и прошептал:

– Где Джоан Тост? Жду не дождусь увидеть её!

Небезупречные зубы женщины сверкнули в свете свечи.

– Вы слишком ретивы для девственника, господин Лауреат! Боюсь за ваши обеты, когда вы увидите её в ваших покоях…

– В моих покоях?! Ах, Господи, да я в моих покоях её и видел в последний раз, обнажённую и розовую, как сон влюблённого! Вы не поверите, как нежна её белая кожа, или какое тугое и живое всё её тельце – ах, ладно, всё это пустое: как я мог забыть жирок её маленьких ягодиц поверх твёрдых юных мускулов? Или мягкость грудей, которые плавно уплощались, когда она лежала на спине, но свисали, словно райские яблочки, когда склонялась надо мной? Я содрогаюсь при воспоминании!

– Боже, сэр, да вы пылаете! – сказала Сьюзен, ведя его вверх по лестнице. – Я не осмеливаюсь оставить бедняжку в ваших лапах: вы говорите больше как насильник, чем как святоша!

Она проговорила это сухо, без искреннего участия, но упоминания о насилии хватило, чтобы остудить пыл поэта.

– Мадам, прошу прощения за такие речи; языком моим движут ром, усталость и радость. Напомню, что я никогда не совокуплялся с этой девицей, хоть она вся такова, как я говорю, и даже сверх того. Я не собираюсь нарушать мои обеты.

Сьюзен помедлила у двери и повернулась так, чтобы свет свечи падал на её погубленное лицо.

– Откуда вам знать, сохранилась ли её красота? – спросила она. – Я тоже была хороша ещё недавно. Муж плакал от счастья при виде моего тела, а стоило мне возложить его руку вот так, у него подгибались колени. Нынче его бы вырвало.

– Вы слишком строги, – возразил поэт.

– Думаете, я не знаю, что у вас на уме? Вы хотите, чтобы я поскорее ушла, тогда у вас разгорится аппетит к райскому фрукту, по которому вы томитесь. Но жизнь оставляет шрамы на всех нас – и на праведных, и на злых, а худшее достаётся смазливым девчонкам. Держу пари, вы тоже изменились с вашей последней встречи.

Эбенезер потёр спутанную бороду.

– Да, я не похож на придворного, – признал он, – и от меня разит грязью и дымом. Не найдётся ли ведра умыться? А, тьфу на это! Пусть принимает меня, как хочет, я больше не в силах ждать! Спокойной ночи, миссис Уоррен, и удачи. Тысяча благодарностей за помощь моей дорогой Джоан! Теперь adieu, и bon voyage[184]!

– Нет, подождите! – взмолилась она.

– Ни минуты больше! – Эбенезер протиснулся мимо неё в комнату, которая, поскольку выходила на реку, получала толику лунного света, но в остальном была совершенно тёмной. – Джоан Тост! – позвал он нежно. – Драгоценная, где вы? Это Эбен Кук, поэт, пришёл вас спасти!

Серебристый луч не высветил никого, и не последовало ответа из тьмы; как только же вошла заплаканная свинарка,