Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Свинья! – взвизгнула она. – Я тебе глаза выцарапаю!

– Нет, Бертран, отпусти её, – сказал Эбенезер.

– Эту стерву? – воскликнул лакей, потешаясь над попытками той высвободиться. – Сэр, она просто подзаборная шлюха! Хватайте кольцо!

Поэт печально покачал головой.

– Подзаборная или нет, я дал ей кольцо от чистого сердца. К тому же мы не знаем ни этого лодочника, ни где находится Джоан Тост. Отпусти.

Бертран освободил руки свинарки и ущипнул её. Она выдала очередное проклятье, подобрала палку и врезала ему так, что, не отскочи он, удар стоил бы нескольких рёбер.

– Называешь меня подзаборной шлюхой?! – свирепо проговорила она и, пустившись за ним, погнала лакея в поле.

Эбенезер, куда больше озабоченный Джоан Тост, чем ими обоими, с задумчивой миной направился к дому.

– Ваш слуга – блудливая свинья, – сообщила Сьюзен, поравнявшись с поэтом вскорости. Она откинула с лица волосы и подстегнула хрюшек. – Простите, что прогнала его.

– Он сам виноват, – рассеянно ответил Эбенезер.

– И спасибо вам за уважение к дару, хотя вами двигало не вполне милосердие. Должно быть, вы высоко цените эту потаскуху Джоан Тост.

– Я сделаю всё, чтобы её спасти, – сказал поэт.

– Думаю, я сумею договориться с лодочником, – сказала Сьюзен. – Я ему ни к чему, но такая свежая, юная поблядушка, как Джоан, поднимет и самого вялого.

– Нет, я подобного не допущу! Я найду другой способ. Где она?

Свинарка не знала, где именно поселилась Джоан Тост, но сообщила, что к ночи та пожалует к капитану Митчеллу.

– Прямо сегодня же он замышляет дать ей с моей помощью опиум. Если желаете, могу перехватить её до того, как войдёт, и направить куда-нибудь в уединённое место к вам.

Эбенезер всей душой принял этот план, а Сьюзен, хотя поэта страшила перспектива встречи с Митчеллом, убедила его отужинать с плантатором.

– Джентльмена и сам Дьявол сыграет, – сказала она. – Капитан рад любому гостю и, наверное, заменит ваше отрепье на что-нибудь получше, когда услышит рассказ. Лишь только Джоан Тост будет надёжно укрыта, я сообщу вам и отведу к ней, прежде чем отправлюсь к отцу.

– Решено! – воскликнул поэт, премного довольный. – Не постигаю, почему она в Мэриленде, но буду счастлив увидеть её!

– А вы уверены, что и она испытает то же? – поддразнила свинарка. – Неужели найдётся шлюха, которая поверит, что вы ещё девственник?

– Это не имеет значения, – заявил Эбенезер. – В таком виде во мне никто не признает и Лауреата, однако я Лауреат, а также девственник. Пресвятая Мария, Сьюзен, как же мне не терпится увидеть эту девушку! Молю вас, не подведите!

Сьюзен понимающе фыркнула, и они приблизились к дому – большому, но запущенному бревенчатому строению, затаившемуся среди зелёных табачных посевов и садовых, вперемежку с сорняками, растений, а голая земля непосредственно вокруг источала зловоние, вызванное помётом многочисленных кур.

– Похоже, дела у вашего хозяина не ахти, раз он пал до такого убожества, – заметил Эбенезер.

– Почему? – поразилась женщина. – Это один из лучших домов на реке! Слишком роскошный для такой скотины!

Эбенезер промолчал, но у него мелькнула мысль, не отказаться ли от кое-каких стихов, задуманных во славу мэрилендских обителей, или сохранить их на случай, если осведомлённость Сьюзен окажется неполной. Когда свинарка оставила его, чтобы загнать подопечных в хлев, поэт кликнул Бертрана, который явился, изрыгая проклятия ей вслед, и они приблизились к парадному входу.

– Молю Небеса, чтобы девица была права насчёт хозяина, – промолвил Эбенезер и постучал в дверь.

– Я не верю шалаве ни на секунду, – буркнул лакей. – Этот тип может убить нас во сне.

Дверь отворил грузный мужчина под пятьдесят, красноносый и с подрезанными баками, в котором, тем не менее, угадывалась благовоспитанность.

– Добрый вечер, джентльмены, – молвил он, отвесив чуть насмешливый поклон.

Его одежда была модной, пусть и поношенной, а изрядная басовитость вызвана отчасти земледельческими занятиями, а отчасти, как заподозрил Эбенезер, проспиртованностью гортани. Несмотря на убогую наружность, хозяин держался гостеприимно, как и предсказала Сьюзен: представился капитаном Уильямом Митчеллом, сердечнейшим образом пригласил визитёров в дом и настоял, чтобы они остались на ночь.

– Явись вы из тюрьмы или из колледжа, – заявил он, – здесь вам рады, клянусь. Обед скоро будет готов, а вы садитесь и отдохните вон там, выпейте сидра для аппетита.

Эбенезер поблагодарил его и принялся объяснять их положение, о чём тот, впрочем, любезно отказался слушать, предложив приберечь историю для застолья. Затем гости были препровождены в столовую, откуда всё это время доносился весёлый шум, и представлены полудюжине соседей-плантаторов, среди которых Эбенезер, к его немалому удивлению, признал старика-паромщика с оборванными ушами и ещё пару из тех, в шотландках, кто стоял на причале. Они приветствовали его оживлённо и безо всякого злорадства.

– Мы ждали, что вы к нам присоединитесь, мистер Кук, – сказал один. – Простите Джима Срань за его мелкую проказу.

– Разумеется, – ответил Эбенезер, не видя другого выхода. – Уверен, что больше похож на нищего, чем на Поэта и Лауреата Мэриленда, но вы поймёте наше состояние, когда услышите, каким невзгодам подверглись мы с моим слугой.

– Не сомневаюсь, что поймём, – ласково произнёс хозяин. – Всенепременно.

Затем он отослал Бертрана трапезничать в кухне, а Эбенезера пригласил за обеденный стол, обилие блюд на котором восполняло издержки сервировки. Проголодавшись вконец, поэт тотчас набросился на кушанья и напихался кукурузными лепёшками, молоком, маисовой кашей и фруктовым пюре, приправленными свиным салом и подслащёнными мелассой; всё это он запивал крепким сидром из стоявшего рядом кувшина. Правду сказать, Эбенезер усомнился на миг, мудро ли поступил, раскрыв свою личность, но поскольку уже, повинуясь порыву, объявил её на причале, а общество не выказывало враждебности, решил, что от рассказа полной истории не будет вреда. Этим он и занялся, когда трапеза завершилась, и все гости расположились в гостиной на засаленных кожаных топчанах; поэт умолчал лишь о политической подоплёке своего пленения и приключении с Дыропахарем, а также Королём Анакостина, безопасность которых, он боялся, могла оказаться под угрозой. Общество внимало ему с великим интересом, особенно когда Эбенезер дошёл до поругания «Киприды» – язык его развязался под действием рома, кег с которым стоял в гостиной. Поэт красноречиво поведал о Боабдиле в такелаже бизань-мачты и благородно бесстрастных леди у бакбортных перил; однако, закончив, он с лёгкой досадой не обнаружил тех мелких признаков сочувствия и ужаса, каковые рассчитывал вызвать своим рассказом у самых чёрствых слушателей: наоборот, ему зааплодировали, будто после некоего представления, а капитан Митчелл, весьма далёкий от соболезнований, потребовал прочесть на бис пару стихотворений.

– Я вынужден отказать, – ответил Лауреат, ничуть не задетый. – День выдался утомительный, и у меня садится голос.

– Жаль, с