Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

и заставить ответчика, а также эту коварную неумойку-свидетельницу страдать за их клевету? Или же вы навлечёте на себя гнев Лауреата, а с ним – и гнев возмущённого простонародья?

Тем временем Спурданс побледнел и, пока зрители перешёптывались, подошёл к скамье, дабы сказать судье на ухо что-то в связи с прозвучавшим вызовом.

– Да мне насрать, кто он такой! – поклялся судья ответчику. – Это мой суд, и я намерен вершить его честно: никто не получит вердикта, за который не заплатил!

– Быть посему! – воскликнул поэт, перекрикивая смех толпы. – Коль скоро справедливость в этой провинции временно принадлежит тому, кто её покупает, то я уплачу шлюхин взнос. – Он выразительно зыркнул на Сьюзен. – Сколько бы не дал вам этот злодей Спурданс, я дам половину сверху за привилегию вынести и вердикт, и приговор.

– Двести фунтов дурмана, – сказал судья.

– Значит, триста, – ответил Лауреат.

– Протестую! – в великой тревоге выкрикнул Спурданс.

– И я! – прозвенела Сьюзен, ужас на лице которой вызвал у поэта широкую улыбку. Уильям Смит встал, словно желая добавить третий протест, но коротышка-советник в чёрном костюме быстро остановил его и что-то шепнул.

– Возражения отвергнуты, – гаркнул судья. – Дело в ваших руках, господин Поэт. Но помните, что жизни и членов лишать нельзя.

Ход событий поверг ответчика и Сьюзен в изумление и страх. Как и Берлингейма, который вскочил, услышав решение судьи, и снова бросился к Эбенезеру. Но он всё ещё находился в сотнях футов, а потому Лауреат беспрепятственно продолжил.

– Мне не надобно ни того, ни другого – только справедливости, – заявил он. – Похоже, что Спурданс не нанёс истцу телесного ущерба; следовательно, ему такового тоже не причинят. Дело земельное, и я свершу правосудие согласно характеру преступления. Мой вердикт таков: ответчик виновен в том, что предъявлено. А вот приговор: истцу возмещают ущерб не только теми двадцатью акрами, что были положены изначально, но всей собственностью, из которой было выделено вознаграждение, за исключением тех полутора акров, которыми ныне владеет истец. Иными словами, ответчик будет владеть малостью, от коей так не хотел отказываться, истцу же достанутся накопления, из коих она произошла! Что касается мисс Сьюзен Уоррен, то поскольку представляется, будто в суде этом ни в коей мере не редкость приговаривать людей, не находящихся под ним, то я считаю её виновной в обмане, клевете, хуле, распутстве, проституции и дочерней неблагодарности, а потому заявляю, что она должна остаться на попечении отца-истца, а законность её соглашения с капитаном Митчеллом подлежит расследованию. Далее: при первой же возможности отцу надлежит подыскать ей подходящую партию, дабы под бременем супружества она наставилась в добродетели и почтительности к родителю. Сии суровые меры, взыскания и распоряжения должны быть явлены в течение двух недель под страхом ужесточения приговора и тюремного заключения!

По двору пронёсся издевательский, почти истеричный смех, а Берлингейм, Спурданс и Сьюзен Уоррен вскрикнули хором, но судья сказал:

– Суд постановляет: быть по сему, – и ударил молотком по столу. – И я добавлю, сэр, что за все мои годы на этой скамье мне никогда не приходилось видеть столь глупой щедрости!

Эбенезер поклонился.

– Благодарю вас. Однако было бы правильнее похвалить приговор за справедливость, а не за великодушие. Легко быть щедрым за чужой счёт.

Судья что-то произнёс, но ответ потонул в рёве толпы, которая подняла Эбенезера на плечи и понесла по улице в таверну.

– Славьте не меня, а слепое Правосудие, – молвил поэт, ни к кому конкретно не обращаясь. – Тем не менее, – добавил он, – отрадно очутиться наконец среди людей, не слепых к достоинству моей должности. Моё уважение к Кембриджу восстановлено полностью.

Средь более впечатлительных людей и впрямь журчало нечто праведное; одна мамаша подняла младенца, чтобы Лауреат его поцеловал, но Эбенезер скромно отмахнулся. Он тщетно высматривал Берлингейма, желая насладиться его реакцией на свой триумф.

К прибытию процессии на постоялый двор бывший истец Уильям Смит уже явился на место и при виде своего благодетеля заказал всем эля.

– Сэр, чем мне отблагодарить вас? – вскричал он, обнимая Эбенезера. – Клянусь, вы праведнейшая душа в Провинции Мэриленд!

– Ну вот, – откликнулся Лауреат. – Я лишь надеюсь, что вас не обманут.

– Я боюсь того же, сэр, – согласился Смит и вынул из-за пазухи бумагу. – Мой стряпчий только что составил её, и если вы соблаговолите подписать, то приговор будет незыблем в любом суде.

– Так давайте покончим с этим и перейдём к элю, – рассмеялся Эбенезер.

Он взял у буфетчика перо и чернила, размашисто подписал документ и вернул его Смиту, мечтая, чтобы Берлингейм, Анна и лондонские друзья засвидетельствовали сей самый славный час его жизни.

– Итак, – провозгласил Смит, воздев полный стакан эля, – за господина Кука, сэры, нашего Лауреата-Поэта, который есть благороднейший джентльмен из всех, кто почитал своим присутствием графство Дорсет!

– Правильно! – закричали остальные.

– И за мистера Смита, – учтиво присоединился Эбенезер, – который всего-навсего получил справедливую награду за все свои тяготы.

– Правильно!

– И за его размалёванную кисулю-дочь! – крикнул кто-то из толпы. – Спаси и сохрани нас Господи от неё…

– Нет, лучше за Правосудие, – перебил Лауреат, смущённый отсылкой к Сьюзен. – За Правосудие, Поэзию, Мэриленд и, если угодно, за Молден, куда я направляюсь.

– Да, за Молден, – подтвердил Смит. – И знайте, сэр, как только я вышвырну этого подлеца Спурданса и найду приличного надсмотрщика, вы будете для меня всегда желанным и почётным гостем. – Он хохотнул и подмигнул. – Честное слово, сэр, если фальшивая грамота лорда Калверта не окупится, я найму вас управлять Молденом вместо Спурданса. Не может же быть, чтобы вы оказались хуже, чем он – обжулит, а тебе и невдомёк.

Эбенезер в ужасе нахмурился.

– Дражайший сэр, я совершенно не понимаю вас!

– Да ладно, парень, теперь уж неважно. – Смит оскалился и взял у буфетчика новый стакан. – Многие истины высказываются в неведении, и многие ошибки исправляются случайно. За Молден! – обратился он к толпе и, явно адресуясь к Лауреату, досказал: – Теперь, когда он по праву мой, я буду править им, как никогда не решился бы Бен Спурданс!

– Правильно! Правильно! Правильно! – завопили все да так основательно хлебнули энтузиазма и эля, что лишь немногие заметили, как виновник торжества рухнул на усыпанный опилками пол.

Глава 28. Если Лауреат – Адам, то Берлингейм – Змей

Придя в чувство, Эбенезер обнаружил себя в углу таверны на скамье; ноги были задраны и помещены на деревянный ящик, а на лбу лежала мокрая тряпка. Воспоминание о причине обморока чуть не вырубило его заново; поэт снова закрыл глаза и пожелал себе скорее умереть, где лежит, чем терпеть глумление толпы и собственный