Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Эбенезер с готовностью, как остальные, посмеялся над этой аналогией, хотя и не очень искренне. Держа стакан в руке, он ответил:

– Такие фантазии подобны горячим скакунам, которыми, если не править искусно, то унесут ездоков в далёкие дали.

– Тебе не нравится?

– Вина не в том… ох, дьявол! – Подкрепляя возражение жестом, Эбенезер изрядно плеснул ромом на рубашку. – Какой расход пойла, господа! Молю, налейте снова. Вот истинный христианин из Дорсета! – На сей раз он выпил полстакана прежде, чем заговорить. – Итак, о чём я, дорогие друзья? – Поэт хмуро глянул на свою промокшую одежду. – Судя по тому, как разлилась вода, я вынашивал некую могучую мысль: новое «Errare humanum est», знаете ли, или «Fiat justitia ruat caelum»[259].

– Что-то о лошадях, – подсказал один из восхищённых завсегдатаев.

– О лошадях!

– Ага, – засмеялся другой, – вы вон с Тимом Митчеллом спорили.

– Тогда молю Бога, чтоб кляча была без ветров, – сказал Эбенезер. – Я чуть не помер от нашего последнего состязания в остроумии!

Хотя поэта не понял никто, кроме Берлингейма, плантаторы встретили его слова бурным весельем, соперничая теперь в праве покупать Лауреату выпивку.

– Вы решили расправиться с изощрённым сравнением господина Тима, – сказал один.

– В самом деле? Тогда пусть держит ухо востро, ибо как многие тасуют карты, не умея играть, так многие и рифмуют, не будучи поэтами. Хорошие рифмы суть просто вышивка на панталонах музы, но метафора – их самая суть, если смею так выразиться.

– Допрежь сего вечера у тебя её не было бы, – сказал Берлингейм, который, похоже, не разделял веселья.

– Теперь есть! – воскликнул Эбенезер. Общество разулыбалось и настояло, чтобы он осушил стакан, а уж потом говорил.

– Я оспорил всё это уподобление меня Адаму. – Поэт утёрся рукавом и опустил локоть прямо в лужу на стойке. – По-моему, дружище Тимоти забыл, что старина Адам был грешником, а Первородным Грехом являлись знание и опыт. До своего порочного надкуса он был бессмертен, как звери, которые мало учатся на прошлом и не знают смерти; когда он насытился плодом из сада Познания, то в наказание начал стенать от изжоги отчаяния и коротким путём брести в чёрной тени предстоящей гибели.

Берлингейм пожал плечами.

– Об этом я…

– Постой, – приказал Лауреат, – я не закончил!

Генри, несмотря на то, что сам уговорил Эбенезера пить, был откровенно раздражён хмельным красноречием своего протеже; он отвернулся к собственному стакану, а завсегдатаи тем временем переталкивались локтями, предвкушая веселье.

– В своей опрометчивой метафоре, – заявил Эбенезер, – ты позабыл, что Праотец Адам вкусил от яблони определённого сорта. Какое знание, Тимми, есть корень и ствол всего? Какой гнусный опыт сеет в людях семена смерти? Ей-Богу, и как от тебя ускользнуло это, если ты сам сеял их по бороздкам обоих полушарий?! То было телесное знание, Тим-малыш, опыт плоти, который привёл человека к падению! Если я Адам, то я Адам Без Евы, а Адам Без Евы бессмертен и не пал. Короче говоря, сэр, моё имение потеряно, но сам я – нет, и делу конец!

– У тебя язык заплетается, – буркнул Берлингейм.

– Посмотрите на него, граждане Дорсета! – вскричал Лауреат и более или менее точно указал на Генри одной рукой, другой опрокидывая стакан. – Ecce signum! Finem respice![260] Если знание – грех и смерть, как говорит Писание, то вот он, Фауст плоти – сам Люцифер!

– Ба, поэт, вы слишком далеко заходите, – предостерёг плантатор. – Не на бестолкового квакера нападаете.

Неудовольствие подтвердили ещё несколько человек; кое-кто даже перебрался украдкой от стойки к соседним столам, откуда можно было наблюдать без риска быть принятыми за участников.

Сознавая ли перемену в их отношении или нет, Эбенезер безбоязненно продолжил:

– Человек, которого вы видите, более сведущ, чем орава оксфордских донов, а в телесных материях искушён лучше Аретино! Рядом с ним старик Картезий – тупица, Валленштейн[261] – младенец, а Рабле – жеманный пуританин. Взгляните на его щёки, хранящие пепельный оттенок Хаоса! Взгляните на лоб, изборождённый морщинами многолетнего опыта!

Кто-то взмолился:

– Остановитесь, прошу!

– Посмотрите в глаза, господа, прочитавшие обо всех нечестивых деяниях, какие только мог вообразить извращённый человеческий ум, и взиравшие на эти же деяния, совершенные наяву! О, в глаза взгляните особенно! Поворотись-ка, Генри… то есть Тимоти!.. Повернись к нам, Тимми, и порази нас этими глазами! Они холодны и стары, друзья мои, как у рептилии – воистину, воистину это очи Эдемского змея, который угнездился на Древе Познания, и заворожил первую женщину на Земле своим немигающим взором!

– Придержи язык, – предупредил Берлингейм. – Ахинею городишь!

Но Эбенезер слишком пропитался ромом и гневом, чтобы прервать тираду.

– О, Создатель, добрые сэры, только взгляните в эти глаза! Сколько дев сделал беспомощными сей взор – дев, которые вскоре перестали быть девами! Сколько невинности поругали эти руки!

– Ты говоришь с Тимом Митчеллом! – сказал перепуганный плантатор. – Как ты смеешь так оскорблять его?

– Как смею? – переспросил поэт. Он не сводил взгляда с Берлингейма, лицо которого выдавало всевозраставшее раздражение. Эбенезер поставил стакан, и его очи наполнились слезами. – Смею, ибо бесстыдным своим коварством он околдовал один невинный цветок, превыше всего драгоценный моему сердцу – образчик нежного целомудрия, и стремился овладеть им любыми подлыми средствами!

– Остановись! – приказал Берлингейм.

– Только поэтому он притворяется моим другом и потешается над моей невинностью, но не оскорбляется нападками: он продолжает преследовать свою злую цель. Но я с гордостью говорю, что занятие его по сей день не принесло плодов: добродетель этого цветка – орешек крепкий, и пока она не поддалась гнусным уговорам. Смотрите, как язвит его правда! Сие воплощение похоти… Как бесит его, что цветок так и не сорван!

Берлингейм вздохнул и мрачно обратился к обществу:

– Коль скоро, молодой человек, вам доставляет удовольствие обсуждать интимные обстоятельства в общественном месте и похваляться моими талантами перед этими джентльменами, я вынужден настаивать на огласке всей незамутнённой правды об этом цветке.

– И какова же она? – спросил Эбенезер, допустив, однако, некоторую опаску в ухмылку. – Ты не узнаешь о ней и десятой доли того, что знаю я.

– В этом, господин Лауреат, я ничуть не сомневаюсь, но из ваших слов джентльмены эти неизбежно заключат, будто цветок ваш колюч, как венечная малина, или же недоступен, как горний эдельвейс. Вот только более десяти лет назад, ещё будучи бутоном, она пришла ко мне, желая быть сорванной, и взмолилась, чтобы я первым отведал её нектара. Теперь об этих моих глазах, которые не дают вам покоя: как часто распускала она лепестки, чтобы их восхитить! И этими руками,