Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

а может быть, потом что-либо напишет? Мы бежали в мастерскую, на ходу вытирая пот, бежали под гулкие своды будущего цеха уборочных машин и остановились как вкопанные, — Максим Горький стоял около небольшой нашей сцены, с которой цеховые ораторы произносили речи, подводили итоги социалистического соревнования, называли имена первых ударников (это было еще до стахановского движения). А теперь там стоял Горький, простой, в белой косоворотке, с острыми плечами, острыми скулами и седоватыми усами. Он смотрел на нас и молчал. Его попросили подняться на помост, говорили какие-то слова, пожимали руки, кричали:

— Да здравствует Горький!

И снова просили:

— Скажите, скажите нам, Алексей Максимович, мы ждем вашего слова.

А он молчал. Молчал, и по щекам его катились слезы, он вытирал их ладонью, а потом прерывисто сказал:

— Что я вам могу сказать? Вы строите новую жизнь, вы сами должны говорить, а не я.

А потом он нас покинул и улыбался доброй и чуть виноватой улыбкой, наверно, потому, что не произнес речи. А мы шли за ним до самой проходной и опять шумели и выкрикивали слова:

— Да здравствует Горький!

Именно там для меня и для моих товарищей по заводу пришло это словно бы новое понимание великого слова «труд». Вот приходил, посетил нашу мастерскую Горький. Он знал труд, труд подневольный, в пекарнях, на пристанях, почти бурлацкий труд, — он все испытал в жизни. Но он увидел то, чего мы сами тогда по молодости лет, по всему тому, что происходило с нами, не всегда понимали. А теперь, по прошествии десятилетий, мы стали многое понимать и не то чтобы переоценивать свой труд и труд своих товарищей, но просто чувствовать, что так же, как мы, молодые, были преемниками старых рабочих, прошедших школу на Путиловском заводе или в том же Ростове-на-Дону, в железнодорожных мастерских или на Донской табачной фабрике, так и сейчас, многократно увеличенная, поднимается новая рабочая поросль, те, кто строит уже в совершенно новых условиях, в условиях социализма, наше государство, подошедшее к своему полувековому юбилею.

Потому-то, где бы ты ни был — и в своей стране, в Сибири или Казахстане, или где-нибудь в Болгарии или Польше, а то и еще дальше, — невольно у тебя гулко забьется сердце, если вдруг увидишь комбайн с маркой «Ростсельмаш». Снова тогда память тебя вернет к жарким июньским дням 1932 года, когда мы впервые в Советском Союзе выпускали первый заказ — тысяча семьсот комбайнов. Наверно, уже ни одного из этих тысячи семисот комбайнов нет даже в музеях, но мы-то это помним, помним третью смену, и обеденные перерывы ночью, и звездное ростовское небо, и все, что было связано с этой цифрой «1700».

Я пишу о заводе, на котором вырос и который стал действительно моим университетом, не потому, что я обрел когда-то там рабочую профессию, а потому, что там была настоящая школа гражданской, комсомольской выучки. И как сталь проходит термическую обработку, так и наши сердца проходили эту термическую обработку гражданственности, ответственности перед своей родиной за каждый шаг, за каждое движение сердца, за каждое слово.

Многое и, пожалуй, самое яркое в моей жизни связано с «Ростсельмашем». Может быть, поэтому я с таким вниманием постоянно слежу за трудовыми успехами родного мне коллектива, радуюсь его удачам, горжусь его славными делами.

Года два назад я был в Федеративной Республике Германии. В городе Эссене нам наспех показали один из цехов, который выпускал электровозы. Мы попросили разрешения нашего сопровождающего, если можно, обменяться несколькими словами с рабочими, которые монтировали эти самые электровозы. Я подошел к одному, поздоровался, спросил его, как он живет, догадывается ли, откуда в этом цехе появились незнакомые для него люди. Рядом с нами был инженер, мастер и какой-то человек, который нас сопровождал.

Рабочий замялся, огляделся по сторонам и сказал, что он не догадывается.

— Из Советского Союза мы. Слышали вы о нем что-нибудь?

— Да, конечно.

— Что вы думаете о советском рабочем классе?

— Думаю, что это прочный рабочий класс, потому что он делает спутники и хорошие машины.

Я поблагодарил своего собеседника. Возможно, он и должен был это сказать, потому что вопрос был поставлен довольно прямо. Но я не об этом. Я отошел от него, а потом обернулся. Он пристально смотрел нам вслед, а потом сделал почти неуловимый приветственный знак рукой.

Это были крупповские заводы, рабочие которых находятся в более привилегированном положении, чем рабочие многих других предприятий ФРГ. И когда в помещении конторы мы беседовали с представителем дирекции и он расхваливал социальное обеспечение, — повторяю, несколько лучшее, чем на других предприятиях ФРГ, — я ему сказал:

— Вашим рабочим помогают советские люди…

— Это как же?

— А так. Вы вынуждены идти на уступки, ибо мы вас подпираем со всех сторон своим социальным законодательством, своими больницами, санаториями, пенсиями и многим-многим другим, что появилось в результате завоеваний Советской власти.

Представитель дирекции ответил:

— Да, пожалуй. Я не думал об этом и не хочу с вами спорить. Я бывал в СССР и могу сказать, что ваши рабочие действительно сейчас находятся в хорошем положении. Но мы тоже стараемся… Правда, у нас есть некоторые противоречия…

Он знал, о чем говорил: в это время в ФРГ прокатывались забастовки, где-то закрывались шахты, люди оставались без работы.

Я вспомнил об этом, думая о монолитности нашего рабочего класса, о том, что он сейчас, неся в самой своей сердцевине прекрасные традиции русского рабочего класса, его революционной партии, во многом преобразился, вырос, если можно так сказать, стал интеллигентнее, образованнее, технически грамотнее. Это особенно заметно, когда мы бываем не только в цехах, а и в Домах культуры, на различных встречах, на литературных вечерах; видим сотни и тысячи молодых жадных глаз; видим людей, слушающих стихи, рассказы писателей; видим спектакли заводской самодеятельности; слушаем прекрасные ансамбли и симфонические оркестры, исполнителями в которых являются рабочие — наша слава, наша гордость, опора Советского государства, его величество Рабочий Класс.

Об этом особенно думается еще и потому, что именно сейчас мы видим прочный идейный и моральный сплав рабочего класса, нашего колхозного крестьянства, технической и творческой интеллигенции, думающих и мечтающих людей, решающих серьезные задачи экономического подъема нашей родины. И обо всем этом думается особенно отчетливо еще и потому, что, образно представляя наш путь, кажется, что, словно по огромным ступеням, прошагали мы из года в год к нашему полувековому юбилею — пятидесятилетию Великой Октябрьской социалистической революции.

Родина моя! Широкие просторы! Как люблю я и синие горы, и широкие золотистые поля! И до чего же бывает красив индустриальный пейзаж,