Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

я нашел его отменным, то не желая показаться обжорливым и съесть всю порцию, я приберег себя для других блюд, намереваясь поближе познакомиться с английской кухней, но хозяйка школы заметила, что я слишком мало ем, и затем встали изо стола. Впоследствии я узнал, что существует обычай подавать подобный пирог каждую субботу, а в остальные дни недели обед состоял из превосходного говяжьяго блюда, ежедневно сменяемого, затем из овощей и пудинга. Никогда в жизни моей не бывал я так здоров.

Я заметил также в этом училище одну из тех странностей, которые столь свойственны роду человеческому. Известно, что англичане слывут за народ, лучше других понимающий опрятность, и это совершенно верно. В это время еще ходили в пудре; так как у моей постели был старый камчатый полог, как у других пансионеров, то, чтобы не портить его глянца, надлежало уходить причесываться в кухню. Если пудра не причиняла вреда, то волосы, разлетавшиеся во все стороны, были, конечно, не особенно вкусной приправой кушаньям. Впрочем, во время этого туалета я имел случай оценить старания, прилагаемые английской поварихой готовить свои блюда. Она заботилась не о составлении соусов, потому что в них не было надобности, но каждый кусок был лучшего качества, отменной мягкости и сваренный в меру.

К слову об опрятности, приведу другую странность. Впоследствии одна из моих своячениц{II}, по возвращении из колонии Гофроу, в которую отдала своего сына, описывала мне неряшливость комнат воспитанников: из них большая часть не была чищена уже несколько лет. Не менее удивительно и то, что одним воспитанникам позволяют тиранить других. Самые старшие, именуемые крестными отцами, заставляют новичков служить себе грелками, упираясь ногами в их животы или спины. Этим, вероятно, внушается им отвращение к деспотизму и неопрятности.

В бытность мою в училище, я часто ездил в Лондон на поиски <всего>, что касалось морской службы, но найденное мной относилось лишь к торговому мореплаванию, ибо Англия, будучи в мире со всем светом, не имела служебных военных кораблей в окрестностях Лондона. Не в состоянии будучи довольствоваться сведениями, находившимися у меня под рукой, я не придумал ничего лучшего, как предпринять дальнее путешествие. Меня льстила надежда, что на море практика англичан научит нас более, нежели могла то сделать их теория. Итак, я решился отправиться в Америку, и мы сели на один из величайших вест-индских кораблей, капитана которого нам особенно рекомендовали.

По прибытии нашем в Дюны, западные ветра задержали нас на весь декабрь месяц и на часть января 1799 года. Почти ежедневно поднимали мы якорь в надежде обогнуть мыс Фореланд, и каждый раз находили, что при достижении этого мыса, ветер был нам еще более противный и заставлял возвращаться.

По течение этого времени я мог убедиться в способности нашего капитана и недостаточной трезвости его второго подшкипера, который с квадрантом[336] в руках, производя полуденные наблюдения, падал иногда в трюм сквозь большой люк, не подозревая, что он находится сзади его. Если английские мореходы в Северном море были, как мы выше сказали, очень искусные пловцы, то ходившие в Вест-Индию благодаря попутным ветрам, облегчавшим плавание, бывали иногда до чрезвычайности невежественны. Таковым оказался и наш капитан. Поэтому я начал предусматривать потерю времени и мало имел надежды на практическую пользу. Я был погружен в эти мысли, когда ветер переменился. Мы обогнули мыс Фореланд и вышли из воды Ла-Манша. По достижении нами высоты Портсмута[337], ветер снова изменился, и мы принуждены были зайти в порт.

Княгиня Екатерина Романовна Дашкова

Выгоды свободного правительства меня убедили, и я привык думать, что английская почва священна, кто бы ни ступил на нее, тот сейчас же получит все права и достоинство человека, что в этой стране неведомы притеснения произвола, и что в ней живут под владычеством законов. По правде сказать, после всех неудач, испытанных мной в отношении главной цели моего путешествия, у меня оставалась одна только утешительная мысль, что я буду, по крайней мере, пользоваться полнейшей свободой моих действий. Поэтому я не сожалел, что корабль приближается к Спитгуду, думая, что если ветер будет продолжать задерживать нас, я успею заглянуть в Портсмут и его морские заведения на острове Уайт и его прелестный сад. Столь приятные размышления были внезапно прерваны пушечным выстрелом, ядро которого пролетело над нашими головами. Это был комплимент, сделанный нам вахтенным бригом, недовольным бесцеремонной манерой, с которой наш капитан входил в рейд. Мы тотчас же легли в дрейф, и к нам подъехала небольшая лодка с мичманом от вахтенного брига, который от имени своего командира потребовал у нас список пассажиров и их паспортов. Не могу описать моего удивления. Я не знал как примирить этот факт со сложившимися у меня понятиями о свободе, которой пользуются с той минуты, когда ступишь на английскую землю.

К большему еще огорчению он объявил там, что нам воспрещается сходить на берег, впредь до нового приказа; после этого он отчалил. Я изумился… Через несколько минут он возвратился опять, чтобы сказать мне, что ему приказано отвести меня на вахтенный, трехдечный корабль, находившийся в Спитгуде, под командованием капитана Найта. Мое удивление начало переходить в негодование, но надобно было покориться.

Я был принят капитаном Найтом вежливо, но с некоторыми знаками недоверчивости. Сначала он пустил по рукам всего корабля мой паспорт, отыскивая в экипаже кого-либо, умеющего читать по-русски или по-немецки. В ожидании этого он спросил меня, правда ли, как ему это говорили, что я капитан корабля. “Ибо вы для этого, — прибавил он, — кажетесь мне слишком молодым”.

Правда, что противоположность между нами обоими была чувствительна: капитану Найту было по крайней мере шестьдесят лет, а мне двадцать шесть. Я отвечал, что мне кажется, возраст не всегда решает вопрос о занимаемых местах, что даже на его родине Питт[338] был первым министром, будучи двадцати одного года, занимая пост, который, по его системе, должен был бы принадлежать старейшему годами в парламенте.

Во время этого разговора принесли обратно мой паспорт, и капитан Найт, убедившись, что я не самозванно присвоил себе мой чин, сказал, что он предложил бы мне отобедать с ним, но так как он проживает в Плимуте, то и приезжает на корабль лишь по делам службы, Но прибавил, что если я хочу принять приглашение к обеду с офицерами, они с удовольствием меня примут.

Я тем охотнее принял приглашение, что этот корабль был первый военный английский, мной встреченный. Я