Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

в свое время извещены будете о высочайшей резолюции; но что касается до таких, коих заслуги зависят собственно от вашего рассмотрения и награждения по всемилостивейше вверенной вам власти, произвождение их не может подвержено быть ни затруднению, ни сумнению, тем более, что как война еще не кончена, и по случаю ее вооружения продолжаются, то при оных и вновь пожалованные вами удобно размещены быть могут так, как и по галерному флоту таковое произвождение теперь делается. Сообщая о сем вашему превосходительству, пребываю и т. д.”

в С. П.-бурге. Ноября 23 1790. (получено 23 ноября 1790 г.).

ГЛАВА XXVII

Обучение П. В. Чичагова в Англии Мое первое путешествие в Англию — Русский посланник гр. С. Р. Воронцов. — Мое поступление в училище. — Решение отправиться в Америку. — Прибытие в Портсмут. — Неудачное путешествие и возвращение в Лондон. — Осмотр голландского порта. — Посещение Саандама и взгляд на реформы и царствование Петра I

По достижении чина капитана 1 ранга на двадцать четвертом году от рождения, страсть моя к моему ремеслу дошла до высшей степени. Имев случай видеть вблизи несовершенства русского флота, я был ими раздражен и пламенно желал после столь долгого изучения теорий поставить себя в возможность увидеть собственными глазами практику английских моряков.

Англия, кроме признанного превосходства своего флота, имела для меня еще другую привлекательность: я был заинтересован ее образом правления и очень радовался случаю изучить его. Поэтому я умолил отца моего дозволить мне воспользоваться миром, чтобы посетить эту страну. Я предполагал также отправиться затем в Америку и совершить другие путешествия для приобретения опытности.

Один из моих братьев[334], служивший также во флоте, пожелал участвовать в моей поездке, и мы присообщили себе в товарищи для руководства нашими учебными занятиями профессора Гурьева, моего учителя математических наук и мореплавания. Отцу моему, давшему согласие, нетрудно было получить дозволение Императрицы, и мы с возможной скоростью сделали все необходимые приготовления. В начале лета, сев на английский трехмачтовый купеческий корабль “Единодушие” капитана Лаусона, мы отплыли от Кронштадта при первом попутном ветре. Капитан был искусный моряк, и экипаж его хорошо составлен. Так как плавание по Северному и Балтийскому морям почитается за самое опасное, то для него и выбирают в Англии лучших моряков. Вскоре я заметил громадную разницу в исполнении их маневров, и хотя на купеческом корабле экипаж бывает слишком малочисленным, чтобы можно было ожидать от него правильного единства и быстроты, требуемой на кораблях военных, но каждая подробность маневров исполнялась вполне хорошо. Наше плавание продолжалось целый месяц, по причине противных ветров, что я признавал выгодным для моего практического образования.

Прибыв в Темзу, так как корабль не шел с быстротой, соразмерной нашему нетерпению, мы высадились в Сутэнде, тогда только что возникавшем и не представлявшем еще ничего любопытного. Тотчас после обеда мы отправились в почтовой карете в Лондон. Отец дал мне рекомендательное письмо{I} к нашему посланнику графу Воронцову, который не был ему лично знаком и даже предубежден против него своею сестрой, княжной Дашковой. Поэтому он принял нас немного холодно, и эта холодность увеличилась вследствие нескромности, высказанной мной некоторое время спустя.

Нетерпеливо желая дойти до источника познаний англичан в морском деле, я, вместо того, чтобы искать их у них в голове, думал найти в книгах, служащих для обучения моряков, и стал рыться в книжных лавках, предназначенных исключительно для распространения морских сочинений. Каково же было мое удивление, когда вместо сокровищ, новых познаний, которых так жаждал, нашел лишь элементарные книги, заключавшие расчеты по штурманской части и механические способы, которые в пренебрежении даже в русском флоте. Что же касается до ученых сочинений, я увидел лишь те, которые уже знал: труды французских писателей, из коих один, самый легкий, был переведен на английский язык.

Обманутый в своих надеждах столь неожиданным образом, я рассердился на английских теоретиков.

Между тем, наш посланник оказал обязательную вежливость и пригласил нас к себе на обед. Граф Воронцов был восторженным поклонником, и не без причины, морского управления англичан. За столом он спросил меня, делали ли мы какие разъезды по городу со времени нашего прибытия. Я отвечал утвердительно и затем добавил, что мы были крайне озадачены относительно главной цели нашего путешествования, заключающейся в усовершенствовании наших сведений в мореплавании, и что эта наука, которая, как я думал, доведена до столь высокой степени в этой стране, нисколько не соответствует мнению, составленному мной о ней. К этому я присовокупил, что каждый офицер нашего флота, как мне кажется, знает поболее того, что находится в английских книгах, попадавшихся мне под руку. Граф, уколотый этим замечанием, тотчас же мне возразил: “А знаете ли вы, сударь, что последний мичман английского флота знает поболее нашего русского адмирала”.

Так как ему было небезызвестно, что мой отец адмирал, я нашел это сравнение малолюбезным и отвечал, что это может быть правдоподобно в отношении к практикам, но и это, впрочем, еще должно подлежать проверке. С этой минуты мы с ним о флоте более не говорили, и холодность в наших отношениях продолжалась во все время пребывания моего в Англии.

Дабы путешествие наше было сколь возможно поучительным, надобно было всего прежде уметь владеть языком страны. Все другие языки были тогда почти без всякой пользы иностранцу в Англии. Лишь после мира 1814 года[335] англичане принялись коверкать французский язык, нередко с упорством и настойчивостью, приводящими в отчаяние. Лица, знакомые с давнего времени, проживавшие в Англии, посоветовали нам всем троим порознь поступить в академии, то есть в первоначальные училища.

Мы поспешили последовать этому превосходному совету. Я поступил пансионером в Тутинг, тогда как товарищи мои поместились в других училищах, довольно удаленных от моего, затем чтобы частые свидания не замедляли наших успехов.

Хотя нас не смешали с детьми, и обедали мы отдельно, с школьными учителями и другими лицами, занимавшими отдельные комнаты пансионеров, однако иного языка, кроме английского, мы не слыхали, и это с помощью частных учителей и знаний, уже приобретенных во французском и немецком, дало мне возможность через три месяца понимать все, что мне говорили, выражаться с легкостью и читать сочинения, особенно для меня любопытные, ибо я не метил ни на Шекспира, ни на других поэтов или философов, трудно понимаемых. Могу сказать, что особенно достоин удивления в этой школе был образ жизни, которому нас заставляли следовать. Однако при первом же обеде я попал впросак. Когда на стол подали пастет, и мне поднесли большую порцию, а он был с бифштексом, и