Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

предполагал осмотреть его в подробностях и увидеть, каково было офицерское хозяйство. В отношении первого я остался весьма доволен: это был один из старых, преобразованных кораблей, полувооруженный, предназначенный к охранению порта, а так как английские моряки вообще не придают, подобно русским, столько важности этим утомительным мелочам чрезмерной опрятности, обременительным для экипажа, то я не составил себе очень высокого понятия о порядке, царившем на корабле. Впоследствии я узнал от его офицеров, что притеснения, которыми мы подвергались, были следствием весьма недавних распоряжений: правительство признало нужным внезапно предпринять эти предосторожности со времени революции 1789 года[339], дабы воспрепятствовать французским революционерам проникнуть в страну. Эти предосторожности были чрезмерно умножены впоследствии не только в ущерб иностранцам, приезжавшим в Англию, но и самим англичанам; они были причиной отмены некоторых из их основных законов, каковы: habea corpus{III} и неприкосновенность жилища.

Обед английских офицеров, составленный из здоровых, хорошо приготовленных блюд, показался мне превосходным. Даже пили не слишком много. Правда, что после обеда, или, вернее, когда была снята скатерть, и бутылки пошли в круговую; я оставил их под предлогом приближения ночи. Несмотря на этот довольно радушный прием, капитан объявил нам, что не сможет снять запрещения нам сходить на берег до получения им ответа из адмиралтейства, это помешало мне на сей раз посетить остров Уайт.

За это запрещение мы были утешены переменой ветра, перешедшего в попутный и позволившего нам оставить Портсмут. Мы тотчас же подняли паруса, надеясь в течение дня выйти из Ла-Манша, но при самом выходе из канала ветер сделался до того противен и силен, что мы были принуждены пристать к Фальмуту. Здесь мы узнали из газет, что Конвент объявил войну Георгу[340], Питту и Голландии[341]. Тогда представились нам всякого рода размышления. Мы были недовольны всевозможными помехами, испытанными нами с самого нашего прибытия в Англию. Думали мы о неспособности капитана, увеличивавшей опасности плавания, думали об опасности быть захваченными в плен корсарами, которыми моря готовились наполниться, боялись быть задержаны в какой-нибудь гавани Европы, вместо того, чтобы путешествовать по Америке. Все эти размышления, в совокупности с мыслью о вероятии всеобщей войны, побудили нас к решению возвратиться не токмо в Лондон, но в Россию, лишь только это дозволит время года. Приняв подобное решение, мы высадились в Фальмуте и возвратились в Лондон в начале февраля 1793 года, предоставив капитану полную плату за весь путь в Америку, с которой он не хотел сбавить ни копейки.

До отплытия из Дюн мы видели там несколько фрегатов, становившихся на якорь близ нас. Неловкие маневры этих кораблей, странный вид экипажей, которые, будучи одеты в разноцветную одежду, неуклюже лазали по снастям, крайне меня удивили и могли нам дать о практике англичан столь же невыгодное мнение, как и сложившееся же у нас о их теории.

Мое восхищение их флотом еще поостыло. Но эти суждения были слишком поспешны. В эту эпоху английское правительство предчувствовало войну и лишь начинало призывать из предосторожности несколько фрегатов на службу. Те, о которых я здесь говорю, были одними из первых: экипажи были набраны на скорую руку, так что парикмахеры, повара и все, что можно было завербовать из толпы, собрано было второпях в той одежде, которую они обыкновенно носили. Они были совершенные невежды во всем, касающемся до маневрирования кораблей. Можно легко себе представить, какое впечатление это произвело на нас. Но еще более удивительна была быстрота, с которой все это изменилось благодаря рекрутам, набранным из Купеческого флота, экипировке людей, доставленной государством, а также и их способности сделаться самыми лучшими, ловкими и изящнейшими матросами в свете.

Дождавшись в Лондоне с нетерпением весны, мы сели на пакетбот в Гэруиче, чтобы отправиться в Гельветсхлусс в Голландии. Этот порт в былые времена был хорошо устроен и содержим, но мы нашли его в состоянии совершенного запустения. Он заключал в себе лишь четыре или пять старых линейных кораблей, плохо построенных на плоских фортимберсах[342]. Напротив каждого из этих кораблей был, однако, в виде воспоминания о прежнем порядке вещей, магазин, заключавший в себе все необходимое для его снаряжения, вещь чрезвычайно удобная, которой следовало бы подражать во всех благоустроенных портах, ибо ничто так не способствует быстроте вооружения, как нахождение под рукой всех необходимых предметов.

Из Гельветсхлусса мы направились в Роттердам, где заметили статую Эразма[343] и гробницу адмирала Рюйтера[344]. В Дельдоте видели мы могилы адмирала Тромпа[345] и Левенгука{IV}, потом посетили Гаагу и Амстердам. Все эти города слишком известны, чтобы была необходимость их описывать. Скажу только слово о странных понятиях, сложившихся тоже и у голландцев об опрятности. Если в голландской гостинице вам случится плюнуть на пол, служанка поторопится за вами подтереть. Но там курят и плюют сколько угодно в плевательницы, поставленные на столах, и которые довольно часто опрокидываются, но никто не возмущается.

Мы посетили деревни Брук и Саандам. Первая замечательна чрезвычайной чистотой домов, уединенностью и простотой быта ее жителей, которые, не желая связываться с другими людьми, никого к себе не принимают, кроме разве из милости и с условием, чтобы башмаки оставляли у дверей. Они не глядят даже в окно и сидят за непроницаемыми занавесками. Вторая деревня, Саандам, известна пребыванием Петра I, учившегося здесь плотничному ремеслу, столь необходимому государю и полезному для управления империей. Он оставался здесь в течение многих месяцев, проживая в комнате в десять квадратных футов, ложась спать в шкафу и имея лишь самую необходимую мебель.

Нельзя не пожалеть, что при таком желании образоваться, он, вместо того, чтобы жить по эллингам, не поступил в какой-нибудь университет, где мог бы приобрести познания, более достойные Императора и которые, быть может, помогли бы ему найти истинные способы к просвещенией своей страны.

Царствование Императрицы Екатерины, путешествия по Европе и изучение истории Англии во мне выработали в то время несколько иные понятия о законодательстве, просвещении, торговле, администрации, о свободе национальной, так что разбирая в уме царствование Петра I, я разочаровывался во многих случаях его гениальности. Как ни велик был этот Император, но за недостатком образования он не мог дать истинное направление развитию народа, и все, что касалось вопросов научных, то им применялось в жизни неправильно. Становилось досадным, что столь способный Правитель заимствовал у иностранцев лишь внешнее, но не внутреннее.

Эти рассуждения, сделавшиеся плодом царствования Екатерины II и моего образования, невольно пришли мне теперь в голову, когда я дошел в моих записках до посещения домика