Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

многие были посланы на разные европейские эллинги, и по их возвращении он сам любил их экзаменовать. Между прочим, был один, который по возвращении своем из Франции был ему особенно рекомендован, как оказавший большие успехи. Царь приказал его привести к себе и много говорил с ним. Его ясные и положительные ответы понравились царю, равно как и его манеры, осанка, и он приказал ему прийти вечером на придворный бал. Едва он его завидел, как заставил танцевать и нашел, что и с этим делом он очень хорошо справляется. Весь двор восхищался этим молодым человеком, и Император после бала назначил ему явиться назавтра к шести часам утра в Адмиралтейство. Там, проходя с ним по мастерским, он задавал ему вопросы о строении кораблей, о мореплавании, о работах и подробностях по вооружению. Окончив этот экзамен, столь же строгий, сколько и до мелочей подробный, царь выразил ему полное свое удовольствие и сказал, отпуская его: “Теперь я тебе прощаю, что ты хорошо танцуешь!”

Этот анекдот доказывает, каким положительным умом обладал Петр I и как он, встречая истинные заслуги, умел их ценить, по крайней мере в тех вещах, о которых он имел необходимые понятия.

Теперь вот анекдот о грубости Петра I. Известно, что город Санкт-Петербург был им основан на весьма болотистой почве, подобной Голландии, которая не выходила у него из головы. По этому поводу говорят, что когда он осматривал местность, которую хотел избрать для своей столицы, к нему подошел крестьянин и сказал: “Вижу, государь, что вы любите болотистые места, я знаю одно неподалеку отсюда, которое во сто раз хуже здешнего, и вы сможете загрузить его всем народом”. Петр не принял этого предложения и удовольствовался болотом по собственному своему выбору. Нетерпеливо ожидая успехов от своего предприятия, он часто объезжал местность в сопровождении полицмейстера, которого вез с собой в своей одноколке. Повсюду, где он был доволен работами, он его благодарил. Там же, где находилось небрежение или дурно выполненная работа, здание или мост, дурно содержимые, он высаживал из одноколки полицмейстера и осыпал его своей августейшей и очень мускулистой рукой, ударами дубинки, соразмерно важности работ. Потом опять сажал его рядом с собой и продолжал свой объезд, во время которого эта операция повторялась несколько раз.

Господин Озерецковский{VI}, профессор и член академии наук, говорил мне, что он слышал на самом месте от г. Лепехина{VII} следующий анекдот. Царь, проезжая по Ладожскому озеру на небольшой шхуне и чувствуя усталость, приказал кормщику предупредить его, когда они достигнут высоты одного места, которое он, вероятно, хотел рассмотреть вблизи ради какого-нибудь проекта, бывшего у него на уме. После того сошел с палубы и лег отдохнуть. Когда достигли высоты пункта, назначенного Императором, кормщик спустился в каюту, чтобы предупредить царя, но, видя, что он спит очень глубоким сном, не имел духу, или, вернее, жестокости разбудить его и возвратился на палубу. Через несколько времени Император просыпается, идет наверх и спрашивает, далеко ли еще до того места, которое он желал видеть. Кормщик показывает, что это место уже пройдено. Без всяких вопросов Петр наносит ему удар дубиной по голове, и тот падает мертвым к его ногам. Впоследствии он раскаялся и назначил жене кормщика небольшую пенсию с переходом ее на вечные времена на детей. Профессор Лепехин слышал рассказ об этой варварской черте от самой семьи.

Этими средствами Петр подготовил свой народ к самому презренному рабству, вместо того, чтобы вводить просвещение, хорошими законами смягчать нравы, умножая свои благодеяния и ускорять преуспеяние. Но какие законы могут существовать без поруки за их соблюдение, поэтому-то тогда и не существовало никаких законов.

Без сомнения, к жестокостям, которыми он запятнал свое царствование, и которые возмущают человечество, примешивались иногда замыслы великие, всегда подражательные. Однако же, строя города, создавая гавани, воздвигая здания, заботился ли он об истинном счастье, понимал ли он даже, что оно состоит в даровании прав и гарантий не только народу, но и самому своему престолу. Он предпринимает, без всякой достаточной причины, постройку столицы на одной из самых суровых окраин империи, заставляет возникнуть город из заразного болота, которое губит тысячи рабочих и жителей, но к этому городу он питает какую-то особенную любовь, и город прославляет его царствование.

Подражательный ум Петра довел его до желания устроить свое жилище в местности, похожей на Голландию, то есть болотистой, прорезанной каналами, имеющей эллинги для строения военных и торговых судов. Здесь таится истинная причина этого предприятия, хотя и приписывают его желанию приблизиться к Европе, то есть к Швеции и Дании, но разве он не мог этого сделать лучше посредством Рижского порта, нежели углубляясь в льды и болота Петербурга? Голландия вскружила ему голову, и он видел ее одну во всем, что ни предпринимал.

Он перевез в Холмогоры (вместо юга) породы голландских коров, и предназначал Васильевский остров (одну из городских частей Петербурга) изображать из себя Голландию.

Общественный строй, вместо выигрыша, проиграл при Петре все, относительно нравственного своего благосостояния. В видах более воинственных, нежели благодетельных, он распространил свои владения, но ничем не способствовал счастью жителей, возвышением чувств и духа нации. Он, напротив, остановил и замедлил их ход к истинному просвещению.

Петр I был воином и настолько хорошим политиком, насколько того допускали познания его страны. Путем грубости и насилия он достиг возможности делать все, что, по его мнению, могло служить его честолюбию распространять свои владения и свое владычество!

Что сделал он для утверждения самого своего престола? Несомненно, что преемственность короны никогда и никакими законами не была установлена в России[352]. Он назначает Императрицу Екатерину I, жену свою, своей преемницей. Таким образом, он отнял всякую мысль о наследовании законном, которое с того времени было отдано на произвол прихотей, страстей и силы. Поведение Петра в его династической политике, как и в национальной, не знало никакого предела. Он делал все, что ему приходило в голову, или что способствовало удовлетворению его страстей.

Германцы в древности придавали высокое значение своим волосам и бороде, смотря на них, как на знаки силы и мужества, этими двумя атрибутами они особенно дорожили и оба были у них в большой почести. Русские, вследствие фанатизма и суеверия, придавали еще более цены своим бородам, потому что на их иконах Небесного Отца всегда изображают в образе старца с огромной бородой. Узнав с самого их детства, что человек есть образ Бога, они вообразили, что низойдут на степень скотов и утратят свои права на