Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова

– Хлеба! Дайте поесть что-нибудь! Водички! – запросили они.

Наши заградники дают им из своего нетронутого НЗ продуктов и фляжки с водой и вдруг застыли в необычной для фронта позе – восхищенно-взволнованной. Среди перешедших стоит стройная, на вид хрупкая, среднего роста девушка. Она спокойно кладет пистолет в кобуру, расправляет складки зеленой гимнастерки под широким ремнем. Расстегивает верхние пуговицы гимнастерки и из груди вынимает дощечку. Всем нам показалось, что она рассматривает фотографию 9 x 12, а на самом деле – это зеркало. Она все так же спокойно, то правой, то левой рукой заправляет под пилотку выбившиеся пряди русых волос, слегка опаленные и закопченные в военном буране, словно одна в своей комнате повертывает зеркало вправо и влево, как бы примеряя военную форму.

Смотрение закончено. Девушка снова прячет зеркало в груди, застегивает пуговицы и, выпрямившись, гордо смотрит на всех, поводит голубыми некрашеными глазами, как бы ожидая ответ на свой вопрос: кому же докладывать о выполнении боевого задания группа вышла из окружения? Выяснилось, что девушка-связистка в трудную минуту возглавила группу, хорошо зная местность, вывела ее из окружения.

– Вот это да-а-а! – враз вырвалось восхищение у наших бойцов. – Вот это молодец, истинно русский характер!..

В ее гордой осанке, не сломленной силе воли, юном, но повзрослевшем и похудевшем стройном стане и смеющемся ясным взглядом лице я почему-то увидел, вернее, представил Родину свою – ровесницу девушки-воина – и сказал бойцам батальона:

– Разве может враг победить такую сильную, несгибаемую, не поддающуюся тяжелейшим испытаниям Родину-мать! Смотрите, вышла она из тяжелейшего сражения посуровевшая, закалившаяся и начнет теперь силы набирать. Враг окапывается, как загнанный зверь щелкает зубами у стен Ленинграда. Он силен, с ним придется еще повоевать, но начало положено хорошее. Первый урок выдержан. Дело пойдет теперь к победе.

Все это происходило недолго. Кончалась ночь. Наш батальон получил телефонограмму: «Задание выполнено. Возвращайтесь».

Розовая полоска на горизонте от залива Балтики до Пулкова и Пушкина разгоралась все сильнее, из ее краев поднималась багряное, как осенние листы, солнце, освещая верхушки уцелевших, но исковерканных деревьев.

Наступило утро того дня, когда началась героическая оборона Ленинграда. Утром того дня, на восходе солнца, там, где взошло солнце русской поэзии, образ девушки-бойца так засиял перед нами ослепительно, что, уходя, несколько раз останавливались мы, чтобы еще и еще раз взглянуть на него, на образ этот, олицетворяющий собою Родину-мать.

Неумолимо мчащееся вперед время все больше отдаляет нас от исторических дней Великой Отечественной войны, но образ девушки той встает передо мной во всей красе своей часто-часто и не меркнет, и не забудется вовек – образ незабываемый!

Рябов В.

г. Павлово-на-Оке.

1 апреля 1965 г.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 65. Л. 97–99.

№ 258

О тех, кто легендой овеян

Перебирая как-то записные книжки военных лет, я обнаружил пожелтевший от времени листок бумаги. Это было письмо. Оно о многом мне напомнило.

…Шел 1943 год. Я служил летчиком в авиационном полку Северо-Кавказского фронта. Советские воины гнали фашистских захватчиков с родной земли. После освобождения хутора Красносельского, находящегося в нескольких километрах от Гульковичей (на Кубани), молодые девчата и парни показали мне письмо, которое они писали на фронт советским воинам. Я прочел:

«Мсти за поруганную девичью честь и красоту, за истоптанные фашистским сапогом мечты и надежды.

Мсти за измятый гитлеровцами красный бант. Мсти за разрушенные города и села нашей Отчизны, освободитель земли русской.

А если придет к тебе страх в бою вспомни Тамару, подругу свою, мать позови, кликни сестер, вспомни о Родине, о Земле-кормилице, любовь к ним поведет тебя по дороге Побед, бессмертия и славы…»

С того дня, как я впервые прочел письмо, прошло более 17 лет.

Что случилось с Тамарой, имя которой упоминалось в этом пожелтевшем листке. Когда фашисты заняли Красносельск, комсомолка Тамара Шкурина в знак протеста вплела в косу красный бант. Гитлеровцы схватили девушку. Они заставили Тамару снять бант.

– Не сниму! Никогда! – произнесла патриотка и толкнула фашиста так, что тот упал в грязь.

Тогда один из фашистов, выхватив пистолет, выстрелил в Тамару. Так оборвалась жизнь смелой комсомолки.

Сахнов Н.С.

станица Медведевская, Краснодарский край.

30 мая 1965 г.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 66. Л. 172–174 об.

№ 259

Я имени ее не знаю

Я имени ее не помню, хотя слышал его, хотя образ девушки, несмотря на двадцатидвухлетнюю давность, очень четко и ясно вырисовывается сейчас. Слишком много времени, событий, потерь и приобретений, лишений и удач пришлось пережить за это время, и во всем пережитом ее образ очень часто посещал меня и озарял происходящее…

Август 1943 года. Наше Краснознаменное горнострелковое соединение, сильно поредевшее в боях на Кубани у станции Молдаванской, заменили другим соединением и передислоцировали на юг Украины, в район реки Молочной, где враг ожесточенно сопротивлялся.

По пути мы пополняли материальную часть, свои ряды, обучали пополнение необходимым боевым навыкам, готовились к очередным серьезным боям.

Днем отрабатывали боевые элементы и отдыхали, перед заходом солнца выступили в марш, шли всю ночь и после восхода солнца останавливались на отдых и занятия.

Увидел ее я при подготовке к последнему маршу. Она стояла озаренная лучами августовского заходящего солнца, недалеко от нашего подразделения. Легкий ветерок играл ее золотистыми кудрями. Ясный открытый взор переходил от подразделения к подразделению, словно отыскивая свое место в колонне. Выгоревшая солдатская гимнастерка, перехваченная широким солдатским ремнем, охватывала бюст, не широкая форменная, не менее выгоревшая юбка, ладно дополняла и подчеркивала стройную девичью фигурку. На расстоянии черты лица не были видны, но смуглый и загорелый овал лица и тонкая шея, очерченная узким белым кантом подшитого воротника гимнастерки, вызывали представление о не необычной красоте этой златокудрой девушки. Тяжелая санитарная сумка как-то не шла к ней и казалась чем-то ненужным на ее бедре. Еще более нелепыми казались тяжелые солдатские ботинки и обмотки, обвивавшие ее стройные ноги почти до самых колен.

Я ожидал, что вот-вот из строя последует дружное, насмешливое: «Ра-ма-я!» Но этого не произошло. Наоборот: слышно было, что бойцы любовно, с нежностью и уважением произносили ее имя.

Я спросил товарищей: «Кто это? Почему я ее раньше не видел, хотя почти месяц пробыл в санчасти на излечении ранения и должен знать всех санинструкторов части?»

«Эх, помкомвзвод, помкомвзвод, – отвечали товарищи, – совсем ты залечился: она сменила Эмму при первом батальоне в день твоего ранения, поэтому ты и не застал ее в санчасти. С тех пор она бессменно работала в первом батальоне. Сколько бойцов она спасла, оказав своевременную помощь! Сколько раненых вытащила из-под вражеского огня!»

Эмму я запомнил. Она чаще других перевязывала мою рану, пока я находился в санчасти. Она любила одеться с чисто женской изобретательностью, даже нарушая форму, и ходила в хромовых сапожках. Не уступали ей в этом и другие девушки и женщины в санчасти.

«Так что же она, рисуется, что ли, солдатскими обмотками? Неужели старшина санчасти не смог снабдить ее подходящими сапогами?» – чуть ли не с раздражением спросил я.

«Не обижай девушку, помкомвзвод, – решительно ответили саперы. – Ты сам-то почему не носишь сапоги, а тщательно обматываешь ноги обмотками? Бережешь свои ножки? Боишься, чтобы к ступням не проникли колючки или какие-нибудь камешки-комочки. А ей что, меньше нашего ползать приходится, что ли? Или она не такой же боец?» Резонно. Возражать трудно, да и незачем. Захотелось поближе посмотреть в лицо этой девушки, поговорить с ней, но она уже ушла в голову колонны, видимо, к своему батальону.

Диск солнца почти совсем скрылся за горизонтом, когда колонна тронулась в путь. Вскоре, подняв невероятную пыль, нас обогнала какая-то кавалерийская часть, подшучивая над нами: «Пехота, по-вод!» Затем пронеслись моторизованные части и исчезли в темноте, которая спустилась на землю как-то сразу, без сумерек. Впереди, километрах в десяти – пятнадцати, слышались отзвуки