Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова

Муза, ведь я вас привожу в чувство сорок пять минут». Эта женщина сама была такая же голодная и слабая, и кроме того, на ее плечах были старушка-мать и маленький сыночек. Поблагодарив ее, я осторожно поднялась и уже обогревшаяся благополучно добралась до цели, тем более что было уже почти совсем близко. После этого я тяжело заболела и долгое время не вставала с постели.

Да, такое невозможно забыть, и тем более выдумать. Как я могу отблагодарить таких людей? Это мой неоплаченный долг! Но вот, прошло уже почти двадцать лет, а чувство благодарности в моем сердце возрастает все сильнее и сильнее к этим прекрасным людям. Если бы не они, то вполне возможно, что меня уже не было бы в живых. Ведь благодаря им в марте м-це, после обычного трудового дня, вместе со всеми могла принимать участие по очистке нашего города от нечистот и даже побывать на лесозаготовках. И сейчас, когда у меня самой есть дети, я с ужасом вспоминаю эту страшную войну, навязанную нам Гитлером, и присоединяюсь к многочисленным голосам матерей и всего миролюбивого народа – Мы не хотим войны!

Рокко-Молчанова М.А.

г. Ленинград.

3 мая 1965 г.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 64. Л. 33–45 об.

№ 256

Храните память о павших

Август 1942 года, наша часть остановилась на ночь в поселке Сватово. Домик, в котором мы расположились, стол весь в зелени, хатка белая, ночь была тихая, не было перестрелок, ни канонад, немцы готовились к наступлению. Бойцы отдыхали. Собрались мы все как одна семья. После долгого похода надо бы отдохнуть, но никому не спалось, все занялись воспоминаниями о доме детях, о скором возвращении с победой в родные места. Но из угла комнаты тихо доносились звуки песни «Прощай, любимый город», это пел лейтенант Самарин, незаметно к нему подключились все, и домик превратился в дом песни, она неслась легко и далеко, в сады и поля в эту тихую ночь. Но вдруг взрыв, это фашистские самолеты налетели на маленький поселок и бомбили его. Здесь я получила первое боевое крещение, первый раз увидела и услышала стон и плач раненых, и осиротевших детей, у которых отцов и матерей отняла война. Так нам не пришлось отдохнуть, но мы не чувствовали усталости, а только злоба и ненависть росли в наших сердцах к врагу, с ними мы шли дальше и дальше.

Лето 1943 года, поселок Студенок. Погода стояла жаркая. Придя с задания, мы решили искупаться. Собрались майор Н.Е.Панов, Н.А. Рубцов ст. лейтенант, лейтенанты В. Лысов и Саша Лукьянчик, Тоня Федина и многие другие, весело дошли до Донца, только взошли в воду, слышим гул самолетов, и черная туча заслонила солнце. Быстро выбежав из воды, укрылись, кто где. Но когда стервятники улетели, мы вышли из траншей и не узнали Студенка, от поселка осталась одна разруха, и уцелел один дом, все разбито, и здесь мы потеряли 3-х офицеров: В. Лысова, Сашу Лукьянчика и 3-го, бурят-монгола, фамилию не помню. Здесь мы их похоронили.

Мне хочется, чтобы эти строчки прочли и в Студенке и сообщили через газету, кто и как ухаживает за этой могилой. Ведь за 5 минут до смерти они говорили, что как хочется жить, не хочется умирать, потому что рано. В 23-летнем возрасте никому не захочется закрыть глаза от чудесного мира, а творить чудеса, а они мечтали разбить врага и строить новую жизнь. И просили эти герои, отдавшие жизнь, не забывать о них. Вот поэтому прошу вам поместить мое воспоминание, и если живы, а они живы только не знаю их адреса.

Отзовитесь, где вы есть и как живете. И прошу вас, вспомните наших друзей, которые отдали свою молодую жизнь за победу над фашизмом.

Рощина О.К.

г. Слободской, Кировская обл.

9 июня 1961 г.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 64. Л. 81–90 об.

№ 257

Образ незабываемый

В жизни каждого воина, испытавшего и горесть первых неудач и радость Победы, в самые тяжелые испытания его сил и воли бывают такие события, эпизоды, иногда очень скоротечные, минутные и на первый взгляд кажущиеся малозначимыми, но они врезаются в память навечно. Время от времени они всплывают в сознании и, как луч солнца средь мглистого неба, сияют и радуют, восхищают и глубоко-глубоко волнуют. Один из таких эпизодов-событий в моей памяти связан с зеркалом! Да, да, с маленьким, 9 × 12, зеркалом на деревянной дощечке!

Поздно вечером я только что пришел из госпиталя в резерв Политуправления фронта, оформился, как положено, получил койку и лег спать. Вдруг голос дежурного называет мою фамилию: «Сейчас же к начальнику Политуправления».

В обширном кабинете с плотно замаскированными окнами абажуром приглушена лампа на столе. В сумраке было трудно разглядеть лицо бригадного комиссара тов. Окорокова. До сих пор помнится только суровое с крупным чертами спокойное лицо, с прямым и ясным взглядом на вошедшего, на собеседника.

– Как чувствуете себя? – обращается он к старшему батальонному комиссару в летной форме. Он, видимо, был не осведомлен с категорией вызванных и начал с этого вопроса.

– Чувствую себя слабо, – послышался дрожащим голосом ответ из противоположного мне угла кабинета. Он начал было объяснять причины слабости, но бригадный, не повышая тона, сказал:

– Можете быть свободным! – Это было сказано так понятно, слабых в предполагаемом деле не нужно. А старший батальонный не выходит, он не знает, как и… Да и удобно ли было признаваться в своей слабости в такое время?

Я чувствовал себя слабо после тяжелой контузии со вмятинами в ребрах и всей груди, хотя не поправленными, но сказать так, как старший батальонный, не мог. Ведь я попал на фронт в первые дни войны добровольно, по особому набору Центрального Комитета партии партактива. На дальних подступах к городу Ленина потерял много крови. Хотя в госпитале мне и вливали кровь, но все еще не устоялось. За свою пролитую кровь и поврежденное навек здоровье на поле боя отплатил недешево: сжег два танка горючей жидкостью, три пробуравил бронебойными, и они сгорели, и более трех десятков фашистов, солдат и офицеров, пригвоздил навечно к ленинградской земле. Пока лежал в госпитале, враг прорвался к стенам города Октября. В такие тяжелые для Родины дни не мог я лежать в госпитале еще столько времени, на которое обрекли врачи. Добился досрочной выписки, и вовремя!

– Решается судьба Ленинграда, а значит, и всей Родины! – излагает бригадный суть дела, на которое нас вызвали. – Враг рвется в город во что бы то ни стало. Здесь хранятся ключи от Берлина. Разве можем мы сдать город, где на весь мир засияла заря Октября! Создаются, точнее, уже сформированы заградительные батальоны. Вы, побывавшие в жарких схватках с врагом, получаете командировку – пойдете комиссарами этих батальонов до выполнения задачи. Задача: остановить врага, останавливая и возвращая в бой бегущих из наших частей, а такие нечего греха таить, есть!

Весь разговор у бригадного комиссара продолжался минут пятнадцать. Обстановка не позволяла на большее.

Во дворе штаба фронта меня ожидал батальон в автомашинах, вооруженный. Этот батальон – охрана фронтового штаба и снят в «командировку». В темноте предосенней ленинградской ночи я не запомнил лица командного состава, не говоря о рядовых, и даже фамилию командира батальона запамятовал.

У Кировского завода в каком-то бомбоубежище разыскал штаб части, уточнили передний край, и выступили под Урицк – правый фланг города. Автомашины развернулись, ссадили нас во тьме кромешной и ушли обратно, а мы с ходу укрепили участок фронта свежими силами.

Трое суток длилась «командировка» наша. Трое суток маковой росинки во рту не было, хотя и НЗ был у каждого. Времени на это не выкраивали. Трое суток сражались, питаясь пороховым дымом и гарью полыхавших вражеских танков и фонтанов земли, взвивавшихся от бомб и снарядов. Копотью и землею забиты были уши и нос, лица что у углекопов. Трое суток прошли без передышки, словно в геенне огненной и бушевавшем океане металла. В раннем детстве дедушка мой рисовал мне ад страшным. Но в дни и ночи «командировки» тот ад выглядел бледным!

На исходе третьих суток гитлеровцы начали спешно окапываться, получив по зубам. Между их частями короткими бросками стали вырываться из окружения наши части. Вот перед нами