Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова

их повидать. Когда доехали до столицы нашей родины, Маруся договорилась, что Гриценко Г.П. доберется один. А она, в свою очередь, даст телеграмму его жене по месту жительства, и его там встретят. На что он дал согласие.

Когда Гриценко Маруся привезла на Ярославский вокзал и сделала посадку на поезд, который отправлялся на Урал, в вагоне она попросила соседей Гриши помочь ему, что будет нужно пособить раненому. Получив согласие соседей, она поехала к лейтенанту, который ждал ее на другом вокзале. Уезжая из госпиталя, Гриценко пообещал отписать, как он приедет на Урал и как его там встретят. Мне не пришлось дождаться ответа от Гришки. Но в запасном полку мне встретился один товарищ, с которым я лежал в палате. Он мне рассказал, что Гриша писал в письме, как его встретили на Урале. Когда подъезжал к конечной станции поезд, он очень переживал о предстоящей встрече с родней Голубевой. Но когда остановился поезд, в вагон зашли два мужчины и с ними Галина Васильевна. Она показала рукой в сторону Гриши, и эти товарищи, взяв его под руки, вывели в тамбур, а там на перроне стояло много народу, которые приняли на свои руки и донесли до легковой машины, которая стояла недалеко от перрона.

В честь приезда Гриценко был сделан встречный обед, где было много рабочих и администрация завода. Каждый желал ему доброго здоровья, защитнику родины. После этой встречи Гриценко около месяца отдыхал. Но ему пообещали послать его на курсы мастеров от завода, где работала Голубева.

Последние строчки он окончил такими словами: «Дорогие мои друзья. Прошу вас не огорчаться за свою судьбу. Потому что таких женщин, как моя Галина Васильевна, много в нашем Советском Союзе. Надеюсь, что и вам будет такое счастье, как у меня. Только не разочаровывайтесь в жизни.

Желаю вам всем скорого выздоровления и счастливой жизни.

Ваш друг и товарищ Гриценко».

Попинако И.Н.

г. Орехово, Московская обл.

14 марта 1965 г.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 60. Л. 36–48 об.

№ 250

Родные глаза

Война. Это страшное слово, проклятое людьми всей планеты, повисло и над нашей любимой родиной.

Над площадью все гудело. Плач, причитания, звуки баянов, гармошек – все слилось в одно сплошное горе. Люди знали, куда они провожают своих близких, дорогих им людей. Знали и те, куда они идут, что, может быть, им не придется вернуться больше на эту площадь. Но все верили, что победа будет. Здесь же, на площади, обхватив тонкими руками ствол тополька, стояла шестнадцатилетняя Маша. Она смотрела своими задумчивыми голубыми глазами на все, что происходило здесь, жажда мести за тех, кто враз обрушил столько горя людям, кипела в ней. Рядом с ней стояли ее мать, убитая горем, отец и брат Андрейка, которого они пришли провожать. Андрейка все время шарил по толпе глазами, Маша знала, кого искал он. Но она почему-то не шла. И Маша тоже стала искать глазами ту, которую так искал брат. Вдруг площадь как-то притихла, тише, тише. И над площадью раздался звонкий девичий голос. Андрей, как показалось Маше, вздрогнул, но в тот же миг лицо его осветилось радостной улыбкой. На трибуне стояла Люба, их комсорг. Андрей с жадностью слушал ее слова. Люба говорила не долго, но так, что все, кто был здесь, прослушали ее речь до конца. Последние слова она произнесла гордо, подняв голову: «Верьте в победу, товарищи, до встречи после войны на этой площади!» Люба быстро сбежала с трибуны и бросилась искать Овчинниковых. Ей нужно скорей найти Андрейку и сказать ему три слова и к ним прибавить еще три слова: «Возвращайся с победой». Они так ему нужны. Она бросалась то в одну, то в другую сторону, но их нигде не было. Как гром, раздалась команда: «По машинам!!»

И снова все слилось: марш духового оркестра, плач, стоны, причитания. Тяжелым было это прощание, даже для тех, кто никого никогда не провожал. Андрей попал на первую машину. В страшных рыданиях билась мать, отец, как мог, уговаривал ее: «Не плачь, мать, вернется наш сын, не мы одни провожаем». Но велико горе матери, чувствовало ее сердце, что не увидит она своего красавца, первенца – сына. Отходили одна за одной машины, крики прощания неслись с каждой из них. Площадь пустела. Маша все стояла у тополька. Слезы катились по ее щекам. Жаль было Андрея и всех тех, кого проводили, и еще горечь за Любу, что она не пришла проводить Андрея, который ее так любил. Андрей, правда, не обиделся на нее и с улыбкой сказал: «Простилась она со мной с трибуны, да и не только со мной, со всеми». Маша не слышала как к ней подошел Сережа на год старше Маши, высокий, не по годам рослый, он казался старше своих лет. Машу он любил с прошлой весны. Тогда же закралась в Машино сердце любовь к Сереже. Он, чуть дотронувшись до ее плеча, позвал «Пойдем, Маша. Мы с мамой тоже проводили отца».

Какое страшное горе обрушилось на их счастье, на их любовь. И не ведали они в первый день войны, что и на их долю выпадет побывать там же, куда они провожали своих родных.

А вскоре Маша с матерью проводили и отца, только проводы были не такими, как те первые.

Потом и Сережу. Он уезжал в авиационное училище.

Маша с Любой учились на медсестер, они тоже мечтали скорей быть там же на фронте. Сережа писал часто. Однажды развернув треугольник Маша обнаружила, что написано очень мало: «Письма не пиши, адрес будет другой. Училище закончил успешно». Маша поняла все. Она еще усерднее занималась, чтоб скорее сдать зачеты. И только ее очень беспокоило состояние матери, какое горе ей причинила эта небольшая бумажка, сообщившая о смерти сына Андрейки, погибшего в 1942 г. Но все же Маша, через семь месяцев и также кратко как и Сергей когда-то сообщала ему. «Писем не пиши, адрес будет воинским».

Маша попала в число медсестер, сопровождающих эшелон с ранеными в тыл. Она бегала, просилась на передовую, но внушительный военврач сказал ей: «Вам доверяют самое дорогое – жизнь людей, воинов вышедших из огня». И Маша смирилась. Когда она ехала сюда, она втайне мечтала встретить Сережу, но потом поняла, что нет наверное это невозможно. Эшелон шел, шел на восток.

Кружилась голова от бессонницы, от стонов раненых и жалости к ним. На одной из станций, где поезд почему-то долго стоял, Маша вышла из вагона, встала на рельс и покачивая руками, словно крыльями, пошла в конец состава. Она шла все быстрее, ускоряя шаги. Пока кто-то из раненых, кто были у окна, не крикнул: «Упадешь, сестричка!» Маша подняла голову и впрямь оступилась. Она переводила глаза с одного окна на другое, кто же ей помешал? И вдруг. Забинтованная голова, так что видны только одни глаза. И не поймешь, что в них, не то испуг, не то радость. Прижав к груди руки, Маша вся замерла на месте, и в тот же миг крик ее поднял всех к окнам, кто только мог подойти: «Сережа!» «Вон сестричка нашла не то брата, не то любимого». И по лицам многих, видевших столько горя, покатились слезы, они не вытирали их. Это были слезы счастья.

Маша в тот же миг оказалась в вагоне. Она быстро нашла Сережу. Он лежал у окна, в которое увидела она его родные, близкие глаза. Она хоть где бы узнала их. Он сжал ее маленькие руки в своих больших ладонях, поправил белокурую прядь волос, выбившуюся из-под пилотки. А когда увидел слезы на ее глазах, он погрозил ей пальцем и показал на ее плечи, на погоны. От врача Маша узнала, что у Сережи разбита челюсть, ранение тяжелое. Но каким бы он не был, он дорог ей. Гремели бои, отходя все дальше на запад. Близилась победа.

Люди ждали ее. И вот наконец голос Левитана раздался