«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

а в последний – тройки, не без основания полагая, что студенты, таким образом, естественно распределяются по уровню знаний. Когда пришла моя очередь и я зашла в небольшую комнату на кафедре, где шел экзамен, то застала Адамса с козырьком от солнца на голове (от яркого света лампы?) и с песочными часами в руках. Он устало задал мне два вопроса: о школе компаративистики и, кажется, о сюжетах былин об Илье Муромце, произнеся: «Как только песок в часах пересыплется из этой колбочки в эту, Вы должны закончить ответ на первый вопрос». Я с энтузиазмом начала с Веселовского, но тут же была очень нелюбезно остановлена фразой: «Ну ладно, все равно вы никогда не читали и не прочитаете ни одного труда этого великого исследователя». Я опешила и робко возразила: «Почему же не читала». – «Читали?» – у Адамса козырек съехал на бок от удивления. Осмелев, я ответила, что читала не только «Поэтику», но и книгу «Поэзия чувств и сердечного воображения», и пояснила, что еще до поступления в Тарту хотела заниматься Жуковским. «Откуда вы, прекрасное дитя?» – услышала я патетический возглас и автоматически буркнула: «Из Ленинграда». – «О, Петербург, это совершенно другой мир, другие люди, другие нравы. Я ведь тоже хотел всегда заниматься только пушкинской эпохой. А это примитивное народное творчество… Я так люблю Пушкина… Ваш матрикул»… И тут я поняла, что передо мной факир, действительно умеющий перевоплощаться, поскольку увидела, что рядом с выставленной в зачетке пятеркой он бойко расписался «А. Пушкин», почти точно воспроизведя роспись поэта, с длинной завитушкой. Затаив дыхание, я молила Бога, чтобы Адамс не заметил своей ошибки, но он вышел из образа (а может быть, все это было поэтической игрой?), всплеснул руками и начал исправлять «А. Пушкин» на «Адамс», смущенно проговаривая: «Только не рассказывайте это Лотману» (ЮрМиха он очень чтил).

При выходе с экзамена меня поджидал Санька Рейфман (мой незабвенный верный друг), который потащил меня к профессору: Лотман слышал о моей болезни и попросил зайти, чтобы узнать, удалось ли мне распланировать пропущенные экзамены. Конечно, я не смогла удержаться и рассказала ЮрМиху в лицах об этом смешном происшествии. Но ЮрМих вдруг нахмурился, и сурово произнес: «Но если доцент Адамс просил не рассказывать… то как же можно, Ксана…» Однако тут же, лукаво взглянув на мою растерянную физиономию, попросил показать зачетку – и произнес что-то вроде: «Н-да» или «Вот тебе и на…», недоверчиво кашлянув и усмехнувшись в усы.

Самым запомнившимся из пятилетнего общения с профессором был наш семинар. Он заслуживает особого рассказа. А дело было так. В конце второго курса ЮрМих после лекции подошел к нам, его ученикам, и сообщил, что хотел бы организовать некий семинар и пригласить нас принять в нем участие. Приглашения получили и его студенты первого курса. После лекций мы «с душевным неким восхищеньем» (Державин), а попросту с нескрываемой радостью подошли к дверям кафедры. Ядро составляли мои сокурсницы: Люба Киселева, Светлана Кульюс, Лариса Петина, Вадим и Татьяна Муллины, Ирина Душечкина (Рейфман), из первокурсников были Марина Давыденко, Ирина Мондрусова; в следующем году присоединились Ирина Паперно, Мария Плюханова, Юрий Сидяков, Наталья Бабицкая, Анна Мисюк.

«Семинар по быту» (так мы его называли) был задуман Юрием Михайловичем в период, когда структуральный подход претерпевал эволюцию: от «понимания текста как языка» к изучению группы текстов, порождающих свой особый язык, к «вторичным моделирующим системам». Я имею в виду возникший интерес Лотмана к семиотике культуры и семиотике поведения, и, как всегда, чтобы как следует обдумать и сформулировать новый подход, он время от времени после занятий приглашал нас на чтение своих неофициальных лекций, где пытался продемонстрировать различные подходы к механизму культуры. Иногда было сложно воспринимать на слух эти теоретические и еще сыроватые методологические конструкты. И ЮрМих, чувствуя это, подходил к нам, немногочисленным слушателям, и несколько смущенно спрашивал: «Не очень я заврался?» или: «Очень все было мутно или что-то можно разобрать?..»

Создание семинара явилось попыткой расширения культурного поля, на котором должны были выявляться и проверяться семиокультурные механизмы. Мне кажется, что Лотману также могла импонировать параллель между нашим семинаром и «семинаром по литературному быту», созданным в конце 1920‑х годов Эйхенбаумом и Тыняновым (обоих он считал своими учителями, хоть у Тынянова поучиться не успел) как попытка преодоления формально-имманентного подхода к материалу.

Наши семинарские занятия предполагали не теоретизирование, а сбор и накопление эмпирического материала, касающегося специфики быта эпохи царствования Павла I. На первом организационном занятии Лотман высказал несколько предварительных соображений и вскользь заметил, что идея создать «павловский семинар» пришла в голову Владимиру Николаевичу Топорову (высоко чтимому ЮрМихом), с которым он встречался этим летом в Москве. Выбор этого царствования не был случаен. Павловское правление, приходившееся на самый рубеж столетий, было кратким (4,5 года), то есть обозримым, и особо интересным в плане изучения механизма функционирования культуры, на скрещении двух противоположных тенденций – регулирования быта и поведения традициями и культурными кодами, которые воспринимались социумом как естественные регуляторы, с одной стороны, и поведения человека в ситуации жесткой регламентации многочисленными рескриптами и указами, исходившими от этого странного императора, часто противоречащими друг другу и воспринимавшимися как нечто чуждое и неестественное – с другой.

Итак, мы дружно засели за чтение мемуаров, писем и дневников конца XVIII – начала XIX века (в обязательный список входили Жихарев и Вигель), из которых выписывали бытовые детали для составления в будущем «бытового темника». Одновременно были розданы темы рефератов, касающихся общих регулирующих механизмов дворянского быта конца XVIII века. Помню, у меня была тема об орденах XVIII–XIX веков, с выявлением нового их семантического наполнения в павловскую эпоху. И я старательно штудировала орденские статуты, имевшиеся в научной библиотеке Тарту, а в зимние каникулы просиживала по двенадцать часов в ЗОФе Публички за изучением отсутствующих в Тарту материалов. Темы всех докладов этого первого года, к сожалению, воспроизвести не могу. Помню, что еще были доклады о дуэльных кодексах, правилах карточных игр, языке цветов, геральдике (доклад Марины Давыденко о русских родовых гербах с рисунками на доске помню до сих пор). Что касается последовательности чинов (штатских и военных), то при изучении быта Табель о рангах надо было помнить как таблицу умножения. Затем каждый взялся за чисто бытовую тему. Я выбрала усадебные театры павловской эпохи и в следующем году сделала небольшое сообщение-реферат. Мой реферат пересекался с рефератом Любы Киселевой о крепостном театре и, в частности, о биографии Параши Жемчуговой. До сего времени у меня чудом сохранился библиотечный ящик с библиографическими карточками по этой театральной теме.

В начале лета, после окончания занятий на третьем курсе, ЮрМих пригласил нас к себе, трогательно и возвышенно благодарил «за совместную очень интересную и полезную семинарскую работу» года и предложил летом (в августе) устроить, так сказать, «полевые занятия» по изучению быта конца XVIII – начала XIX века. Эти летние «практики», которые продолжались и в последующие годы, были, пожалуй, самыми яркими и запомнившимися эпизодами нашей семинарской работы (или скорее – отдыха).

ЮрМих заранее подготовился к этим «полевым работам», договариваясь (или лично, или через московских и петербургских друзей и знакомых) со специалистами и хранителями бытовых коллекций в музеях и усадьбах. Эти летние поездки повторялись и все последующие годы нашего обучения. Не помню, в каком именно году какие поездки были, но помню, что лекции проходили в запасниках Русского музея и Эрмитажа (в Ленинграде), Исторического музея (в Москве) и пр., с демонстрацией тут же находившегося «материала». Помню, что были, например, лекции с демонстрацией мужского и женского светского и придворного платья на рубеже XVIII–XIX веков, мебели этой эпохи, экипажей. Запомнилась лекция о модных рисунках тканей, шалей и штофа для обоев в конце XVIII века, а в Золотой кладовой нам прочли лекцию об особой технике украшения табакерок, шкатулок, вееров и оружия конца XVIII века, причем особо ценным было украшение, когда в более