Интервью - Томас Клейтон Вулф

Три недели назад мистеру Вулфу исполнилось тридцать пять лет, этот юбилей заставил его задуматься о стремительном беге времени. Позади полжизни, а его физический вклад в литературу составляет всего миллион слов. «Я потратил слишком много времени впустую, – переживал он вчера. – Мне нужно вернуться к работе. Я вроде бы ленивый человек, но, как и у большинства ленивых людей, у меня есть уколы совести, и когда становится слишком больно, я берусь за дело».

Когда мистер Вулф пишет, он обычно «берется за дело» около полудня. Он так и не научился печатать на машинке, и его правую руку чуть не парализовало, когда он писал колоссальный роман «О Времени и о Реке» размашистым почерком. Он писал этот роман в квартире на Бруклинских Высотах, его распорядок дня выглядит следующим образом: «Около полудня приходила девушка, и мы варили кофе. Я выпивал две чашки. Кому-то это не нравится, но я считаю, что это великолепная вещь. Потом я начинал писать. Сначала это получалось с трудом, а потом, около четырех часов, стало получаться быстрее. Иногда мой мозг работал как отбойный молоток, и я так уставал, что ходил по всему Бруклину. Я люблю гулять по ночам. Когда-нибудь я напишу о ночной жизни».

Вчера мистер Вулф воспользовался случаем, чтобы развеять два заблуждения, которые, как он опасался, возникли из-за его последнего романа: ненависть к Бруклину, где он жил в прошлом году, и плохое отношение к Нью-Йоркскому университету, где он преподавал английский язык в 1927 году. «Я думаю, что Бруклин великолепен, – восторгается он. – Там есть целая вселенная, о которой можно писать».

Теперь, когда он может отстраненно оглянуться на прошедшие годы, мистер Вулф говорит, что Нью-Йоркский университет был не так уж плох. «Мои работодатели относились ко мне с большой добротой, – вспоминает он. – Я могу оглянуться на прошедшие годы и сказать, что со мной обращались хорошо. Если я не был счастлив в преподавании, то только потому, что хотел заниматься чем-то другим».

Ничто так не характеризует новую сдержанность мистера Вулфа, как объем его готовящейся к изданию книги – всего 304 страницы. Она содержит четырнадцать рассказов, некоторые из которых уже публиковались в журналах. Только один из них, «Паутина Земли», связан с сагой о Гантах и Пентландах. «Я склонен скорее добавлять, чем убирать, – признался мистер Вулф. – Но редакторы сказали мне, что мы должны дать читателям передышку и опубликовать такую книгу».

Тем временем мистер Вулф закончил черновой вариант своего третьего романа о Гантах и Пентландах. Он будет называться «Ярмарка в октябре», автор хочет поработать над ним шесть месяцев, прежде чем отдать его в издательство «Скрибнерс». Он также написал около 500 000 слов для четвертого романа, «Там, за холмами Пентланд», который, по его мнению, станет лучшим из всей серии.

«У меня есть предчувствие насчет этой книги, – говорит он. – Знаете, иногда чувствуешь, как книга растет внутри тебя. Я хочу работать над ней как проклятый в течение двух лет».

Мистер Вулф сказал, что хочет поблагодарить критиков за то, что они сказали ему, что его последняя книга была слишком длинной.

«Есть миллион вещей, которые я хочу сказать, – сказал он, – но я думаю, что смогу сказать их с экономией слов».

Гомер Бигарт получил Пулитцеровскую премию в 1951 году за «выдающиеся репортажи о международных делах». Он был иностранным корреспондентом газет «Нью-Йорк Геральд Трибьюн» и «Нью-Йорк Таймс».

«Нью-Йорк Пост», 14 марта 1936 года

В начале 1936 года Вулф встретился с журналисткой Мэй Кэмерон для интервью. История гласит, что, возможно, помня о своем возмущении Сандерсоном Вандербильтом, Вулф решил избежать личной конфронтации и сказал газетчице, что напишет кое-что и пришлет ей. Результатом стала статья под названием «Томас Вулф говорит о своих современниках и предсказывает светлое будущее для наших писателей – автор книги «О Времени и о Реке» уверен, что американская литература находится на пороге своего самого яркого творческого периода». Возможно, но невозможно доказать, что, за исключением первых двух абзацев, статья состоит из тщательно продуманных слов самого Вулфа. Александр Д. Уэйнрайт из Принстона, штат Нью-Джерси, сообщает, что в его коллекции есть «машинопись интервью, в которой имеются обширные изменения и дополнения, сделанные рукой Вулфа (карандашом)».

Сегодняшняя колонка посвящена автору книг «Взгляни на дом свой, Ангел» и «О Времени и о Реке», за что я ему сердечно благодарна. Я расспросила мистера Вулфа о его творчестве, о современной литературе и писателях, о том, куда движется американская литература.

Интервью стало таким же обильным, таким же богатым, как и страницы его романов. Вместо того чтобы ограничивать мистера Вулфа традиционной схемой интервью «вопрос-ответ», я предлагаю Томасу Вулфу говорить:

«У меня нет никаких чувств по поводу успеха другого человека, кроме самого лучшего чувства в мире. Зависть или болезненно-острые чувства к другим писателям испытывают люди непродуктивные или находящиеся на этапе упадка. Или, что хуже всего, те жалкие и несчастные создания, которые просто наполовину продуктивны – наполовину художники, стремящиеся к целому, но не имеющие энергии и сил для его достижения. Это настолько нелепо, что даже в газете не стоит упоминать о том, чтобы считать кого-то своим соперником. Я говорю не через шляпу (ерунду). Я говорю серьезно».

«Другое дело, когда ты создаешь, ты не думаешь о других людях. Ты думаешь о работе, день за днем. Обо мне говорили, что у меня нет критического мышления по отношению к своей или чужой работе, но у меня есть глубокое чувство по отношению к книгам».

«Я встречался и с Хемингуэем, и с Фолкнером, мое глубокое чувство заключается в том, что ни один из них не достиг полной зрелости и что оба они создадут гораздо лучшие книги, чем те, которые они уже написали. Я всегда вспоминаю книгу Хемингуэя «В наше время», которая была опубликована в самом начале его карьеры и, кажется, не очень известна. Читая эту книгу, я чувствовал, что перед нами человек, уходящий корнями в американскую жизнь, и, очевидно, у человека, написавшего эту книгу, есть материал для грандиозной книги об американской жизни. У меня есть уверенность, что когда-нибудь он ее напишет».

«То же самое можно сказать и о Фолкнере, чей талант настолько отличается от таланта Хемингуэя, насколько это вообще возможно; я не думаю, что он начал использовать весь диапазон и размах своего