Духи болезней на Руси. Сестры-лихорадки, матушка Оспа и жук в ботиночках - Антон Нелихов

будет вас трясти, корчить, ломать, знобить, сушить. И где только вы ни появитесь, от вас все люди будут очень болеть и будут проклинать вас. Не умрете вы до скончания века и будете невидимо ходить меж людей и мучить их; люди же вечно будут за то вас клясть»[222].

Народная молва связала дочерей Ирода с болезнью лихорадкой, вероятно, из-за танца старшей сестры. Во время пляски она трясла телом, как больные трясутся в ознобе (обычным названием лихорадок были «трясовицы»). Других пляшущих персонажей русский фольклор не знал.

Название «лихорадка» крестьяне объясняли просто: сестры Иродовны лихо радуются, когда мучают больного. Имя «лихорадка» все знали, но старались не употреблять по отношению к заболевшему. Зато оно было ругательством. Привычной бранью в деревне служили фразы: «Ах ты, лихорадка проклятая! Зараза!», «Лихорадка тебя забери», «Семьсот тебе варогуж (лихорадок)». При упоминании лихорадок крестьяне плевались. Но стоило кому заболеть, имя «лихорадка» больше не упоминали, про болезнь говорили обиняками, чтобы не обидеть злого духа его ругательным именем. Уважительно называли лихорадку по имени-отчеству, по-родственному и по-доброму: матушкой, теткой, кумой, подругой, гостьей, добрухой или хотя бы безличным «она».

Лихорадки, в отличие от оспы и детских недугов, имели вполне оформленный образ и облик, кажется, во многом составленный из бредовых видений, на которые, в свою очередь, наверняка повлияли образы лихорадок из икон, где они выглядят как двенадцать женщин с распущенными волосами.

Лихорадки являлись больным в виде красивых или, наоборот, безобразных женщин. Оба образа имели свое обоснование. С одной стороны, народная фантазия рисовала лихорадок сладострастными, развратными и злыми девицами, которые влюблялись в человека и с ним целовались (от этого губы покрывались герпесом). Про лихорадку часто говорили как про влюбленную женщину: «пристала», «привязалась», «целуется»; а герпес и сегодня называют лихорадкой. Каждой сестре-лихорадке приписывали триста и более любовников и любовниц[223]. Столь огромным числом объясняли ход болезни, когда приступы наступали через день-два, а в остальное время страдавший чувствовал себя здоровым («день хворает — день здоров»). По объяснению крестьян, лихорадки летали от одного любовника к другому, чтобы со всеми полежать, пообниматься, понежиться. Когда приходили, начинался приступ с ознобом, ломотой и бредом.

Это сладострастный образ лихорадок. С другой стороны, болезненные приступы вызывали в видениях противоположный облик: безобразной, чудовищной старухи. Некоторые видели лихорадку как ведьму с торчащим позади хвостом[224]. Лихорадочные галлюцинации, кажется, не были большой редкостью. В Сибири признавались: когда человека знобит и кидает в жар, ему всякая «чепуха в глаза лезет»[225].

Вот типичные галлюцинации.

Три худющие старухи-лихорадки пришли в избу к больному вятскому крестьянину. Он перепугался, закричал жене: «Баба, баба! Вон пришли Иродовны; бей их чем попало!» Жена схватила хлебную лопату и принялась колотить вокруг лихорадочного по стенам и по полу с такой силой, что сломала лопату[226]. Другой мужик сам кинулся на лихорадку с топором и едва не зарубил подвернувшуюся под руку жену[227]. Одна старушка уверяла, что во время болезни видела девок-лихорадок, которые пробежали по улице и с воем нырнули в пруд[228]. Престарелой крестьянке лихорадка померещилась в виде бабки с клюкой и с плетеной корзинкой — она выглядывала из-за угла, пристально смотрела на больную и хихикала[229].

Женскими образами воплощения лихорадок не ограничивались. Их видели как свинью с овечьей головой, как летящую вверх ногами ворону, как петуха с головой на хвосте или совсем в тривиальных образах: воробья, ягненка, змеи[230]. С образами лихорадок сталкивались не только во время приступов, но и во сне. Более того, именно такие встречи в деревне нередко признавали за причину болезни. Ситуация объяснялась просто: заболевший организм сигнализировал во сне о недуге, когда еще не появились очевидные симптомы лихорадки. Тем более крестьяне не обращали внимания на недомогания, пока буквально не валились с ног, а до этого уверяли себя и других, что всего лишь простудились. Такие мнимоздоровые слышали ночью в полудреме стук в окно, или им снился голос, звавший по имени; некоторые видели во сне женщину, которая предлагала напиться воды или лезла целоваться. Отзываться на голос, обниматься, целоваться было нельзя. «Если во время сна ночью послышится кому-либо, что его зовут, то не должно на этот зов откликаться: это сама болезнь зовет», — говорили крестьяне[231]. Но те, кто видел лихорадку, скорее всего, уже были больны. Поэтому нередко отвечали на призыв, обнимались и целовались, принимали от девицы-лихорадки подарки, а наутро с ужасом замечали на губах герпес.

Сестры-лихорадки. Рисунок В. Малышева, 1911 г.

Бурцев А. Е. Полное собрание этнографических трудов. Т. 8. Заговоры и заклинания русского народа / из личного архива автора

Похожие сценарии разыгрывались во снах других народов. Аборигены Андаманских островов верили, что лихорадкой заболевают от плохого сна[232].

Крестьяне пробовали обезопасить себя некоторыми запретами относительно снов. С конца февраля в деревнях запрещали спать днем, ложиться рано вечером и вообще долго спать, чтобы не наспать лихорадку. В это же время в деревнях менялся зимний режим на летний. Зимой, когда забот у крестьян было немного, они подолгу спали, в том числе регулярно после обеда. Весной перестраивали привычки, и «лихорадочный запрет» получал дополнительное экономическое обоснование.

Под названием «лихорадка» в деревне объединяли множество заболеваний — не только перемежающуюся, возвратную лихорадку, которую вызывают переносимые комарами простейшие паразиты (Plasmodium), но и грипп, тиф, лишь бы они сопровождались жаром и ознобом. Виновником таких заболеваний во многом становилось безразличие крестьян к своему здоровью. Уже в марте, в холод и слякоть, они ходили в мигом промокавших лаптях, а то и в «родимых сапогах», то есть босиком. Одежду носили самую легкую, спали на земле. Все это не считалось опасным, опасно было откликаться на женский голос во сне. В результате, по оценке врача, лихорадки стали самой «обыкновенной болью в простом народе»[233]. В костромских селах лихорадками болели в каждом втором-третьем дворе[234]. В Сибири при вспышках заболевания болел каждый второй, причем приступы бывали настолько сильными, что люди теряли сознание: «Нередко можно видеть на улице, как изнемогший от лихорадки больной бессильно опускается на землю и мучается в припадке»[235].

От лихорадок умирали редко, зато они выматывали и ослабляли людей. За несколько месяцев человек худел, едва волочил ноги. А лихорадки могли затягиваться на годы, приводя к сильному истощению и водянке, они переходили в чахотку и ревматизм. В тяжелых случаях больной вообще не мог работать. Для деревни это было хуже смерти. Вероятно, поэтому ни