Уральский следопыт, 1982-09 - Журнал «Уральский следопыт»

соответственно его идеалу. Он все время метался, бросался из одной крайности в другую. От страстной любви – к глубокой ненависти, то становится доверчивым и ласковым, то вдруг подозрительным и злым. Стыдясь и в то же время бравируя своим положением, он в корне пресекал все попытки «воспитания», которые по своей мнительности усматривал чуть ли не в каждом нашем слове. Часто обещал:

– Брошу я школу. Мне в этом заведении все не по душе.

Мы не спорили. Уже поняли: рано или поздно все равно он вернется. «Приручить» Круглова оказалось едва ли не проще других..Слишком уж хотелось ему быть «прирученным», несмотря на все его гипертрофированное самолюбие.

Полгода прошло с того дня, когда впервые на моем уроке потух свет. Была литература в одиннадцатом, когда все снова погрузилось в темноту. В напряженном молчании ученики ждали. Тишина несколько затянулась.

– Собирайте учебники и тетради.

– А вы что, нас не боитесь? – раздался с последней парты голос Лисенко.

– Вас нет, – засмеялась.

Напряжение спало. Все разом зашелестели, задвигались.

– Вы нас не боитесь, потому что верите нам.

– Хочу верить, – и подумала про себя: «Не слишком обольщайтесь»…

Как-то на уроке:

– Вы не знаете материала. Я ставлю вам двойку, Мельников.

– Мне?! – Мельников, считающий, что заслуживает удовлетворительной оценки хотя бы за свой почтенный возраст (немного за тридцать) и знание жизни, оскорблен до глубины души.

Конфликтную ситуацию, как всегда, моментально использует Цыганов:

– Ах, вы двойку посмели поставить! Так мы к вам больше на уроки не придем. На нас не рассчитывайте. И на остальных, впрочем, тоже.

Один Мельников, скорее всего, не посмел бы, но, поддержанный Цыгановым, тут же покинул класс, демонстративно хлопнув дверью. А я, заледенев, ждала, что за ними поднимутся и остальные.

Остальные не поднялись. Все скромно промолчали, уставив глаза в парты. «Мы ничего не видели, не слышали, не знаем и не хотим знать».

Лишь могучий, двухметроворостый Лисенко выдавил:

– У меня шея тонкая отвечать за всех.

За две недели класс перебродил. Кто за, кто против, и против чего? – понять было невозможно. Но решилось все как-то само собой.

– Так дальше нельзя. Давайте исправлять положение, – Мельников перед уроком подошел к учительской.

– Ну что ж, я не возражаю. Возьмите тему сочинения.

А через день Цыганов, заискивающе-самоуверенно улыбаясь: – Я с вами больше не конфликтую.

– Это, Цыганов, ваше личное дело, – у нас установка: на компромиссы не идем, вызовы не принимаем.

К 8-му Марта я получила столько поздравлений, сколько не наберется за всю мою предыдущую жизнь. Стол в учительской был буквально завален открытками, в которых наиболее смелые от себя лично, а те, что поскромнее, – от имени класса желают нам всех и всяческих благ.

Открыток было так много, что мы не сразу разглядели пышную, как торт, шкатулку, украшенную многочисленными розами, незабудками, ромашками (подобные вещи, говорят, заключенные делают из хлеба. Сначала жуют его всей камерой потом лепят форму, которую затем покрывают краской. Так ли это, утверждать не берусь).

Шкатулке этой (ибо подарок) определили почетное место в учительской, но когда покидали школу после уроков, наш дневальный, ответственный за порядок в школе, не очень уверенно поинтересовался:

– Почему же вы не забрали шкатулку? Это лично вам подарок от Иваненко.

Я усомнилась, но после праздников Барышников подтвердил:

– Это лично вам. Всобще-то я в принципе против подарков, учителям. Они обязывают, мешают искренности в работе. В условиях колонии это особенно важно. Раз приняла подарок – не имею права отказать в просьбе. А просьбы здесь могут быть самые неожиданные. И несмотря на то, что именно Саше Иваненко я верю, тут есть еще нюанс: стоит только принять один подарок, их понесут чередой. И тот же Иваненко первый начнет переживать и в конце концов осудит мою «нестойкость». А кроме всего, подарки здесь просто запрещены.

Но что делать в конкретном случае, я не знала. Саша Иваненко заметно выделялся среди всех. Человек сильного характера, очень дисциплинированный, серьезный и честный, он умел внушить к себе уважение.

Да, конечно, начало его жизни в колонии характеризуется невероятным количеством докладных, взысканий, наказаний за отказ от работы, за своеволие, непочтительность. Но вдруг – не берусь утверждать, с чего именно, наверное, здесь сказался целый комплекс причин и обстоятельств – Саша твердо решил взять себя в.руки. Сейчас это лучший производственник, лучший бригадир, все взыскания с него сняты, он получает бесконечные благодарности. Наконец, в этом году пошел в школу. Иваненко очень одинокий запутавшийся человек. Юность кончилась, уступила место зрелости, а вместе с ней пришло, видимо, понимание своей вины.

Люди, много лет проработавшие в колонии, говорят, что очень часто у человека именнО| к 25 годам происходит резкая ломка характера, Юношеская бравада кончается.

Римляне говорили: «Суровый закон, но закон». Но если бы можно было выпустить Сашу на свободу сейчас! Кто знает, что может случиться за пять лет. А в одиннадцатом классе у него самый большой срок судимости.

Иваненко обиделся за «равнодушие» к подарку. Стал подчеркнуто плохо вести себя на моих уроках: разговаривал, вертелся, не грубо, но настойчиво выказывал неповиновение.

– Иваненко, задержитесь после урока.

Все вышли, старательно, затворив дверь класса.

– Саша Иваненко, ну за что вы на меня сердитесь? Знали ведь, что нельзя!

– А вы мне в душу наплевали. Примерно это я и готовилась услышать, сочинив накануне ночью огромную оправдательную речь, в которой выявила все причины и следствия создавшейся ситуации. Но…, посмотрела в его глубокие, тоскливые, черные-черные глаза, остановила взгляд на нервно подергивающейся верхней губе (это Иваненко-то, такой сдержанный всегда!), и все забыла. Только пролепетала жалко:

– Я ее заберу, Саша, обязательно заберу. Только позже.

Мгновение – и лицо осветилось неповторимой ослепительной Сашиной улыбкой.

Вышла из класса и сразу наткнулась на устремленные со всех сторон любопытные взгляды: «Ин-тере-е-е-сно».

Потом в учительской, уже успокоившись, я мысленно высказала все, что думаю о себе по поводу случившегося (ничего хорошего). Горечь до сих пор сохранилась, Всякие чувства здесь надо душить в зародыше. Ничего, кроме муки, они не принесут. А вдруг наоборот?

В общем, я плавала, как двоечник у доски.

А у Иваненко появился повод считать, что я его обманула (посоветовавшись с Люсей, мы решили, что раз уж так получилось нескладно, то заберу я эту шкатулку после экзаменов, чтобы ни у него, ни у меня не было неприятностей), Саша прекратил (болтовню на уроках. Он просто усвоил новую позу за партой: повернувшись ко мне своим иссиня-черным затылком, выражая полнейшее презрение и обиду,