Уральский следопыт, 1982-09 - Журнал «Уральский следопыт»

А весна тем временем входила в свои права. Снег потерял белизну и пушистость, осел. Пригрело солнце, обласкало землю, подсушило пролитые зимой слезы, превратившие дороги в непроходимую грязь. Черная, жирная, чавкающая, она засасывала всех, проявивших неосторожность и рискнувших сделать первый шаг.

Как-то Вовка Ткачук (ни Володя, ни Вова к нему не подходит) принес показать мне аккуратно подклеенный альбом с фотографиями. Там все его родные – мать, сестры, брат. А на одном, пожелтевшем уже снимке, разглядела – рослый кудрявый парень с неуловимо знакомыми чертами лица.

– Ткачук, это вы, что ли?

– Нет, это Владимир Михайлович, я – Шпана.

Шпана – его кличка,

Ткачука всерьез никто не воспринимает. Он не настоящий представитель уголовного мира, а так – мелочь, шпана. Я вообще не понимаю, каким образом парни вроде Ткачука, Лисенко попадают в особый режим. Не столь они жестоки, нет в них озлобленности, и amp; все человечество, есть совестливость, Просто в силу умственной ограниченности, инфантильности (это, разумеется, не оправдание) они забывают о своей несокрушимой силе и не умеют вовремя остановиться.

Если правда, что каждый человек похож немного на какое-то животное, то Ткачук всегда напоминал нам щенка московской сторожевой. Большой, неуклюжий, мохнатый (в любом случае Ткачука я воспринимаю с огромной рыжей шевелюрой). Каждый урок просит:

– Возьмите меня на поруки.

И еще:

– Как выйду, первым делом женюсь, Я, знаете, свою царевну-лягушку ищу. Где-нибудь рядом с педагогическим.

По его мнению, самые лучшие девушки непременно идут в учителя.

Но, откровенно говоря, справиться с Ткачуком я не могла. Сердилась на его безалаберность, ругала за лень, за нежелание учиться, но постоянно испытывала желание взъерошить его отросший ежик, пожалеть. Он, видимо, чувствовал это и платил мне самой искренней привязанностью, которая выражалась в том, что ходил за мной из класса в класс.

Правда, мы не ругали его слишком сильно еще и потому, что узнали, как он серьезно болен.

Сообщил нам об этом врач.

– У Ткачука опухоль. Да что вы расстраиваетесь, подумаешь, одним уголовником меньше будет. А может, еще и обойдется,

Только в этом году Дима Кру-тяков (Дмитрий Васильевич) закончил медицинский институт, а ведет себя так, будто все больные ему уже давным-давно надоели, и он смертельно устал от жалоб на плохое здоровье. Конечно, его пациенты изолированы от общества в силу своей социальной опасности, но ведь для него они в первую очередь больные, а уж потом преступники, так же как для нас они сначала – ученики. По крайней мере, так должно быть.

Проходило время, и все более откровенными стали наши беседы, наши споры, крепло желание помочь ребятам.

– Какие качества вы больше всего цените в мужчинах? – на этот вопрос Турина, молчаливо поддержанный остальными, я отреагировала автоматически, не задумываясь:

– Доброту, великодушие, – и тут же, честно говоря, забыла о разговоре, как о несущественном в период подготовки к грядущим экзаменам.

Если бы я знала, во что все выльется, то именно с этой фразы я начала бы свой первый урок в школе. Казалось, с того дня наши молодые люди старались перещеголять друг друга в доброте и великодушии. Улыбки не схрдили с их лиц, все сердитые взгляды остались за порогом школь!.

Саша Иваненко явил наконец свой лик, предварительно поинтересовавшись у Люси:

– Я наглый?

И получил в ответ: – Иногда проскальзывает, Я вообще-то всегда надеялась, что с Сашей у нас вновь установятся добрые отношения,

Даже Цыганов в это время несколько притих, помягчел как будто. Ребята все чаще отказывались его поддерживать. А на рожон он не лез.

Именно в эти прекрасные дни пришла нам идея устроить выпускной вечер. Мы так стремились к тому, чтобы наша школа как можно больше походила на обыкновенную. Заручившись поддержкой администрации и учеников, приступили к делу. Чтобы асе оформить документально, составили длинные поименные списки учеников и занялись сбором подписей,

– Саша Иваненко, – протягиваю ему весь исчерченный, исписанный листок, – найдите себя и распишитесь.

Взгляд несколько исподлобья, задумчиво:

– Себя найти, знаете, как трудно!

На одном из уроков маленький юркий Валера Артемов недоуменно вопрошал;

– Что же нам теперь делать? Даже если мы просто будем проходить мимо дерущихся, то все равно окажемся виноватыми,

Я только попыталась ответить, как Иваненко гневно перебил:

– А если рядом будут обижать девушку? Тоже стороной пройти?

Ах, как они смотрели на меня тогда!

– Вступиться ли вам за девушку, спрашиваете? А если вместо девушки будет старушка или молодой человек? Захотите ради них рискнуть?

Молчание было мне ответом.

– Вы не человека вообще думаете защищать. Хотите себя героями почувствовать перед прекрасной незнакомкой, из беды вырученной.

Все романтику ищете. Не плохие мотивы, разумеется, но до настоящего благородства еще далеко…

А Гурин вновь принес почитать свои вирши. И неожиданно доставил несколько приятных минут. Нет, не стихами. Я читала их уже в «Трудной книге» Г. Медынского, но то, что Саша заметил их, выписал в свою тетрадь и, возможно, прочувствовал, уже хорошо. Обращаясь к стране, к Родине, умоляя о прощении, человек похожей судьбы написал:

…Я много вынес. Понял тоже много.

Не в силах больше прятать

в сердце боль.

Хочу идти счастливою дорогой

И быть всегда и быть во всем

с тобой.

И все-таки не верю я ему до конца. Может быть, потому, что опять он попытался обмануть, выдать чужое за свое. Хотя вообще-то Гурин заметно изменился.

Он давно забыл свою легенду: «Старшего брата у меня застрелили при попытке к бегству, другого – зарезали в пьяной драке. Знаете, они так расхваливали мне преступную жизнь, в которой якобы один за всех и все за одного, что я просто потерял голову. Спать не мог, есть не мог, так в тюрьму хотелось». Как нарочно, именно в ту минуту, когда Гурин закончил говорить (мы стояли с ним на школьном крыльце), раздался звук горна. Это в соседней колонии (режим легче) играли отбой. Саша тоскливо рассмеялся:

– Там еще романтики, здесь уже рецидивисты. Боже мой, какая глупость видеть красоту в этой убогой, жалкой жизни. Скоро я освобождаюсь. И ни за что не хочу обратно.,.

Где-то в это время, мы обратили внимание на некоторую возбужденность Круглова. Очередной раз затеяв с Людмилой Владимировной беседу во спасение души, он, посверлив ее своими нахальными глазами, достал финку. От неожиданности она онемела и буквально прилипла к полу, не в состоянии пошевелиться. Круглое же, выждав определенное время и убедившись, что она не закричит, не позовет на помощь,