Скрежет в костях Заблудья - Arden

Солнце — снова бледное, процеженное сквозь вечную дымку Заблудья — лежало пятном на половицах.

Первой мыслью было: «Пора домой».

В город. В квартиру с панорамными окнами, где есть доставка еды, горячий душ и интернет. Где самой большой проблемой был отчет для налоговой или сложный пациент.

Здесь, в этом деревянном склепе, где время застыло в девяностых, а за окном бродят люди без глаз, ей делать нечего.

Она села на кровати, спустив ноги на холодный пол.

Взгляд упал на рюкзак, стоящий на стуле.

Из бокового кармана торчал уголок конверта. Письмо бабушки.

Алена вытянула его. Бумага затерлась на сгибах.

«Не верь тишине... Они ждут...»

И карандашная приписка на конверте: «Пора домой».

Она не писала «Уезжай». Она писала «Домой».

Для Веры домом было Заблудье. И она звала внучку не в гости. Она звала её на войну, которую сама не смогла закончить.

— Я не уеду, — прошептала Алена, сжимая бумагу. — Не сейчас. Не с этой дырой в памяти.

Если она сбежит сейчас, то навсегда останется инвалидом, забывшим вкус хлеба. Чтобы вернуть себя, нужно пройти этот путь до конца.

Из горницы донесся плеск воды и ритмичное шуршание.

Шварк. Шварк.

Алена оделась (джинсы казались ледяными) и вышла.

Посреди комнаты, кверху задом, стоял Чур.

Он возил по полу огромной серой тряпкой. Тряпка была намотана на швабру, но Чур, в силу роста, держал швабру почти у самого основания, поэтому казалось, что он танцует с ней вальс.

— Ноги поднимай! — скомандовал он, не оборачиваясь. — Ходят тут, пыль носят... А мне потом дышать этим.

Алена послушно перешагнула через мокрый след.

Пахло мокрым деревом и хлоркой (откуда у него хлорка?).

— Доброе утро, Чур.

— Кому доброе, а кому работа, — проворчал Домовой, отжимая тряпку в ведро. Вода в ведре была черной.

Алена подошла к окну. К тому самому, в которое вчера стучали. Или не стучали?

Она помнила, как толпа ушла. Помнила, как они ужинали.

Но потом, ночью, сквозь сон, она слышала звуки.

Не голоса. Не стук.

Скрежет.

Будто кто-то водил чем-то острым по дереву рамы. Тихо, методично, пытаясь найти щель.

Она отодвинула штору.

Стекло было целым (трещина от первого визита Чура никуда не делась, но новых не было).

А вот рама...

На внешней стороне деревянного наличника, выкрашенного в синий, белела свежая борозда.

Глубокая. Сантиметров десять в длину.

Дерево было не поцарапано. Оно было выстругано. Словно по нему прошлись стамеской. Или очень твердым, костяным когтем.

Алена провела пальцем по стеклу с внутренней стороны, повторяя контур царапины.

— Чур, — позвала она. Голос дрогнул. — Ты говорил, защита работает.

— Работает, — отозвался Домовой, продолжая намывать пол под столом.

— А это что?

Чур бросил тряпку, подошел, кряхтя, залез на лавку и посмотрел в окно.

Его желтые глаза сузились. Уши прижались к голове.

Он долго молчал, разглядывая след.

— Проверяли, — наконец сказал он. Голос его стал серьезным, без привычного ворчания. — На прочность пробовали.

— Кто? Те соседи?

— Нет, — Чур спрыгнул на пол. — У соседей ногти мягкие, человечьи. А это...

Он не договорил. Пошел к ведру, яростно полоская тряпку.

— Кто это был, Чур?

— Тот, кто Книгу чует, — буркнул он. — Гонец. Разведчик. Не бойся, в дом не вошел. Зола на пороге, полынь на окнах. Им это жжет. Но...

Он замолчал, выжимая тряпку с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

— Но долго они стучаться не будут. Они ищут лазейку.

Алена посмотрела на след.

Это был не просто монстр. Это был кто-то, кто методично искал слабое место.

— Значит, у нас мало времени.

— У нас? — Чур хмыкнул. — У тебя, внучка. Я-то часть дома. Меня не съедят. А вот ты...

Он вдруг бросил швабру. Она с грохотом упала на пол.

— Слушай, — он повернулся к ней. В его позе исчезла комичность. — Ты ведь умная девка. Психолог. Глаза есть, уши есть. Зачем тебе это?

— Что «это»?

— Всё это! — он обвел лапой комнату. — Гниль эта. Тени. Книга проклятая. Ты вчера еду добыла — молодец. Но это игра. А они не играют.

Он подошел ближе, заглядывая ей в глаза снизу вверх.

— Уезжай, Алена. Прямо сейчас. Пока солнце высоко.

Алена удивилась.

— Ты меня выгоняешь?

— Я тебя спасаю! — взвизгнул Чур. — Вера не успела. Дед не успел. А ты еще можешь. Книга у тебя. Может, она тебя выпустит через Туман. Отдай им пару воспоминаний на границе — и беги. В город. В бетон. Там они тебя не достанут.

Алена смотрела на маленькое, лохматое существо, которое так искренне пыталось её выпроводить.

Вчера он казался монстром. Сегодня он был единственным, кому было не плевать, жива она или нет.

— Я не могу, Чур, — тихо сказала она.

— Почему?! Упрямство?

— Нет. Письмо.

Она достала конверт из кармана.

— Бабушка написала: «Пора домой». И еще... «Встретить то, от чего бежала всю жизнь». Я не знаю, что это. Но я чувствую, что если уеду сейчас — я привезу Заблудье с собой. В своей голове.

Чур смотрел на конверт. Потом махнул рукой.

— Тьфу ты. Порода. Иван такой же был. Ему говорят: «Сдохнешь». А он: «Зато попробую». И Вера такая же.

Он поплелся к ведру, бормоча под нос:

— Ну и ладно. Ну и помирай. А мне потом полы от крови отмывать. Никакого уважения к труду.

Алена улыбнулась. Слабо, но искренне.

— Чур, а как ты вообще... появился?

— Чего? — он замер с тряпкой.

— Ну, ты же домовой. Невидимка. В книжках пишут, что домовых видеть нельзя — к беде это. А ты вон... полы моешь. Хлоркой пахнешь.

Она села на стул.

— Как вы с бабушкой познакомились? По-настоящему?

Чур замер. Спина его сгорбилась еще сильнее. Он стоял к ней задом, опустив голову.

Казалось, он не ответит.

Но потом он тихо сказал:

— К беде, говоришь? Правильно пишут. К беде.

Чур бросил мокрую тряпку прямо в ведро. Черная вода плеснула через край, но он не обратил внимания.

Он подошел к лавке, с кряхтением забрался на неё и сел, свесив короткие ножки.

Сейчас, при свете дня, без веника и швабры, он выглядел особенно старым. Шерсть на