Скрежет в костях Заблудья - Arden

— Куда ж она её сунула… — бормотал он. — А, вот.

Он вытащил сложенный вчетверо лист плотной, пожелтевшей бумаги. Это была обратная сторона старого плаката «Слава труду!».

Чур развернул карту на столе, придавив углы солонкой и кружкой, чтобы не сворачивалась.

Алена склонилась над столом.

Это была не топографическая карта. Это была схема, нарисованная от руки — уверенными, резкими штрихами химического карандаша.

В центре — кружок с крестиками: Заблудье.

Вокруг — штриховка: Лес.

Через Лес тянулись тонкие пунктирные линии троп. Некоторые обрывались тупиками, некоторые были перечеркнуты жирными крестами.

— Смотри, — Чур ткнул когтистым пальцем в центр. — Мы тут.

Его палец пополз вверх, на север.

— Вот дорога, по которой ты приехала. Дамба. Гать. Туда не ходи, там сейчас топко, да и делать там нечего.

Палец сдвинулся влево, на запад. Там карандашные линии были гуще, темнее.

— Тебе сюда. К Черному ручью.

— Это далеко?

— Для лешего — полчаса ходу. Для тебя — полдня, если повезет.

Чур постучал по извилистой линии, пересекающей лес.

— Идешь через выгон, мимо старой фермы. Ферму обходи стороной, внутрь не лезь. Там… — он поморщился, — там старое стадо осталось. Они хоть и коровы бывшие, но память у них злая. Затопчут.

Алена сглотнула. Коровы-призраки?

— Дальше будет просека. Там ЛЭП идет, провода оборваны. Под ЛЭП иди смело, железо фон держит, тени его не любят.

А потом упрешься в овраг. На дне ручей. Вода черная, торфяная. Не пей! Козленочком станешь.

Он хихикнул, но тут же стал серьезным.

— Шучу. Просто отравишься. Там мертвечины много в воде.

Перейдешь ручей по камням — и увидишь холм. На холме землянка. Труба торчит. Если дым идет — значит, Игнат жив. Если не идет… ну, значит, зря ходила.

Алена запоминала ориентиры. Ферма. ЛЭП. Овраг. Ручей.

— А если я встречу… кого-то?

— Кого? — Чур прищурился. — Если счетовода или местных — не бойся. Днем они вялые, как мухи осенью. А вот если увидишь Туман…

Он полез в свою жилетку, порылся там и достал маленький холщовый мешочек, затянутый красной ниткой.

Бросил его на карту. Мешочек глухо стукнул.

— Что это?

— Четверговая соль. С печной золой смешанная. Вера готовила.

Чур посмотрел на Алену строго.

— Это не оружие, внучка. Это отвод глаз. Если прижмут, если почувствуешь, что холод по ногам пошел и мысли путаются — сыпь горсть через левое плечо. И беги. Тень запутается, начнет крупинки считать. У них, у нечисти, бзик такой — не могут они мимо рассыпанного пройти, пока не пересчитают. Пока считает — у тебя будет минута форы.

Алена взяла мешочек. Он был тяжелым и теплым.

— Спасибо, Чур.

— Не за что. Вернешь мешок — пустой не приму.

Алена начала собираться.

Движения были быстрыми, четкими. Паника ушла, осталась холодная решимость.

Рюкзак. Банки с тушенкой (две штуки, остальные оставила Чуру — вдруг не вернется). Вода в пластиковой бутылке. Нож. Фонарик. Спички.

И Книга.

Тяжелая черная тетрадь легла на дно рюкзака, как могильная плита.

Алена чувствовала её вес спиной. Книга грела и холодида одновременно.

Она надела куртку, зашнуровала ботинки потуже.

Посмотрела на Чура.

Домовой стоял посреди комнаты, опираясь на швабру. Он выглядел маленьким, нелепым и бесконечно одиноким в этом пустом доме.

— Я вернусь, — пообещала Алена.

Чур фыркнул, дернув ухом.

— Конечно, вернешься. Куда ты денешься? У тебя тут теперь прописка. И должок за постой.

Он подошел к двери и отодвинул тяжелый засов.

— Игната, если встретишь… привет передавай. Скажи, Шишига все еще углы держит. Он поймет.

Алена кивнула.

— Чур, а почему «Шишига»?

— Потому что вредный, — буркнул он, толкая дверь плечом. — Иди давай. Пока светло. И помни: тишина здесь лживая. Слушай не ушами, а кожей. Если холодно стало — значит, смотрят.

Дверь открылась.

В лицо ударил влажный, прелый воздух улицы.

Алена переступила через порог.

Мир снаружи был серым. Низкое небо давило на крыши.

Улица была пуста, но Алена знала: за занавесками соседних домов десятки белесых глаз следят за каждым её шагом.

«Наследница пошла в Лес».

Эта новость сейчас полетит по деревне быстрее ветра.

Она поправила лямки рюкзака, нащупала в кармане мешочек с солью и шагнула с крыльца.

На запад.

Туда, где за покосившимися крышами вставала стена черного ельника.

За спиной, в доме, скрипнула дверь.

Щелкнул замок.

Чур заперся. Теперь крепость закрыта.

Алена осталась одна. На открытой местности. С Книгой Хозяина за спиной и дырой в памяти в голове.

Она сделала глубокий вдох и пошла вперед.

К Черному ручью. К человеку, который выжил.

Глава 8. Мертвый выгон

Деревня кончилась внезапно, словно кто-то провел невидимую черту.

Только что под ногами хрустел гравий пыльной улицы, и вдруг — мягкая, влажная земля, поросшая бурой травой.

Заборы остались позади. Спину больше не сверлили взгляды из-за занавесок.

Но легче не стало.

Здесь, на открытом пространстве, Алена почувствовала себя маленькой и беззащитной.

Небо нависало низко, касаясь верхушек деревьев серым брюхом. Воздух был другим — сырым, тяжелым, пахнущим прелой листвой и грибницей.

Это был запах осени, но не золотой и нарядной, а поздней, гнилой, ноябрьской. Хотя по календарю в её голове всё ещё должен был быть август.

Тропинка, нарисованная Чуром на карте, виляла между кочками, уводя на запад.

Алена шла быстро, стараясь не сбиваться с ритма.

Рюкзак давил на плечи. Книга внутри лежала смирно, но Алена чувствовала её присутствие — как кусок льда, прижатый к пояснице.

Впереди, в серой дымке, показались очертания строений.

Ферма.

Длинные, приземистые бараки с проваленными крышами напоминали скелеты огромных животных, наполовину вросшие в землю.

Стены из силикатного кирпича почернели от сырости. Двери, сорванные с петель, лежали в грязи.

Чур предупреждал: «Ферму обходи стороной».

Алена свернула с тропы, забирая влево, чтобы обогнуть развалины по широкой дуге.

Она смотрела под ноги, чтобы не оступиться в кротовую нору.

И поэтому заметила их не сразу.

Она подняла голову, только когда услышала звук.

Тяжелое, влажное дыхание.

Ф-ф-ф… хр-р-р…

Алена замерла.

Впереди, метрах в двадцати, прямо на её пути, стояло стадо.

Коровы.

Штук пятнадцать.

Они не паслись. Трава под их ногами была пожухлой и несъедобной.

Они просто стояли. Неподвижно, как памятники самим себе.

Их шкуры, когда-то пестрые, теперь были грязно-серого цвета, свалявшиеся клочьями.

Бока ввалились