Скрежет в костях Заблудья - Arden

— К беде, — повторил он. — Домовому на глаза показываться нельзя. Закон такой. Мы — дух. Мы — дыхание дома. Ты же воздух не видишь? Вот и нас не должна.

Он почесал нос когтем.

— Я здесь жил еще когда дом строили. В венцах сидел. За кошкой приглядывал, молоко из блюдца пил, когда оставляли. Дед твой, Иван, меня чувствовал, но не видел. Уважал. Табак мне на печку клал. Хороший был мужик.

Чур замолчал, глядя на свои узловатые пальцы.

— А потом Иван ушел в Лес. И вернулся с Книгой. И умер прямо вот здесь, на пороге.

Алена невольно посмотрела на порог. Доски там были темнее, будто пропитались чем-то, что не отмыть годами.

— Вера осталась одна, — продолжил Чур тихо. — С Книгой. И с Голосом Хозяина в голове. Ты вчера видела толпу? Видела, как страшно, когда они стоят и молчат?

Алена кивнула.

— А представь, что это каждую ночь. И ты одна. И мужа только что похоронила. И дочь — мать твою — в город отослала, чтобы спасти.

Вера была сильная, но горе… горе любой камень сточит.

Чур поднял на Алену желтые глаза. В них не было хитрости, только тоска.

— Она начала угасать. Перестала есть. Перестала печь топить. Сидела вот тут, за столом, и смотрела в одну точку. А тени — они же чувствуют. Они начали из углов лезть. Шептать ей: «Открой дверь, Вера. Выйди к нам. Там Иван ждет».

Я бегал вокруг неё. Невидимый. Шерстью о ноги терся, посудой гремел, пытался в чувство привести.

Но она меня не слышала. Она уже наполовину там была. В тишине.

Домовой вздохнул. Звук получился похожим на скрип старой двери.

— И тогда я понял: если я сейчас не вмешаюсь, она к утру умрет. Или с ума сойдет и дверь откроет. А человеку, Алена, в такой час нужен не дух бесплотный. Человеку нужен кто-то. Живой. Теплый. Чтобы наорал, чтобы чаю налил. Чтобы было кого веником гонять.

Человек не может быть один против Бездны.

Он помолчал.

— И я… сгустился. Собрал всю пыль, всю тень, всю силу, что в доме была. Тяжело это. Больно. Будто тебя в тиски зажали и в форму залили.

Я стал видимым. Материальным.

Подошел к ней и дернул за юбку.

Алена представила эту картину. Полутемная изба, женщина на грани безумия и мохнатое существо, дергающее её за подол.

— И что она?

— Что-что… — Чур криво ухмыльнулся. — Завизжала так, что у меня уши заложило. Чугунок в меня кинула. Потом за сердце схватилась, побелела вся. Я думал — ну всё, добил я Веру Ивановну. Инфаркт.

Он хихикнул, но смех был невеселым.

— Но ничего. Отдышалась. Валидолу выпила. Смотрит на меня, глазами лупает. А я ей говорю: «Чего расселась? Печь холодная. Вставай, дура старая, топить будем».

— Ты так и сказал? — улыбнулась Алена.

— Так и сказал. Злость — она лучше страха. Она отрезвляет. Вера на меня разозлилась, тапком замахнулась… И ожила.

Чур слез с лавки и подошел к Алене. Положил когтистую лапу ей на колено. Ладонь была теплой и шершавой.

— С тех пор и повелось. Она меня, конечно, людям не показывала. Стыдно ей было — допилась, мол, до чертиков, с домовым чаи гоняет. Но мы жили. Она долги считала, людей лечила. А я дом держал. Дрова носил, полы мыл. Чтобы у неё силы на главное оставались.

— Ты спас её, — тихо сказала Алена.

— Мы друг друга спасли, — буркнул Чур, убирая руку. — Домовой без хозяев дичает. А Хозяин без домового — слабеет. Симбиоз, как ты говоришь.

Он отвернулся, пряча смущение, и снова схватился за ведро.

— Так что не смотри на меня как на героя. Я просто жить хотел. И чтоб дом стоял. А теперь вот ты на мою голову свалилась. Такая же упертая.

Он с остервенением начал тереть пятно на полу.

— Уезжай, Алена. Не вывезешь ты это. Вера знала всех в деревне, она каждый камешек помнила. А ты — чужая. Тебя съедят и не подавятся.

Алена покачала головой. История Чура только укрепила её решение.

— Бабушка не сбежала. Дед не сбежал. И ты остался, хотя мог превратиться обратно в духа и спать в венцах.

Она встала и подошла к нему.

— Я не уеду, Чур. Я не знаю, как закрыть Книгу, но я выясню. Я найду способ.

Чур смотрел на неё долго, покусывая губу. Его уши нервно подергивались.

— Найдешь... — передразнил он. — В библиотеке искать будешь? Или в гугле своем? Здесь нет инструкций, внучка. Вера все свои знания в могилу унесла. А я — домовой. Я знаю, как печь топить и как крыс гонять. В магию я не лез, это не моего ума дело.

Он спрыгнул с лавки, прошелся по комнате, волоча за собой хвост. Остановился у окна, глядя на царапину на стекле.

— Хотя... — протянул он задумчиво. — Был еще один.

— Кто? — спросила Алена.

Чур обернулся.

— Был у Ивана друг. Игнат. Они с детства не разлей вода были. И в Лес вместе бегали, пока маленькие были, и потом...

Домовой почесал затылок.

— Когда Иван решил Книгу красть, он ведь не один готовился. Он к Игнату ходил. Долго они сидели, шептались, карты какие-то рисовали. Игнат Лес знает лучше, чем я этот дом. Он егерем был, пока тут всё не началось. А потом ушел на отшиб жить.

Алена подалась вперед.

— Он жив?

— А черт его знает, — буркнул Чур. — Я его лет пять не видел. Он с людьми не водится, в деревню не ходит. Живет у Черного ручья, в землянке. Вера говорила, что он «законсервировался». Мол, Лес его принял, но не сожрал.

Чур поднял на Алену серьезный взгляд.

— Если кто и знает, как Дед Книгу добыл и как её обратно вернуть — то это Игнат. Больше спросить некого.

Алена почувствовала укол надежды. Живой свидетель. Соучастник.

— Как мне его найти?

Чур вздохнул.

— К нему идти — это через болото. Гиблое дело. Но раз ты упертая...

Он поманил её пальцем.

— Идем к карте. Вера рисовала, может, разберешься.

Чур пошаркал к буфету, к тому самому нижнему ящику, где лежала «касса» с зубами.

Он выдвинул его с натужным скрипом,