Скрежет в костях Заблудья - Arden

Человек не шелохнулся.

Алена подошла ближе, преодолевая желание убежать.

Это был не человек. Это был скелет, обтянутый сухой, пергаментной кожей. Одежда на нем истлела и выцвела, но всё еще сохранила форму.

Рядом лежал старый, прогнивший вещмешок.

Он сидел здесь давно. Годы.

Может быть, он тоже пытался уйти. Шел по просеке, как по компасу.

А потом услышал Голоса.

Услышал новости. Музыку. Голос родных мест.

И не смог уйти.

Он сел послушать. На минутку. Потом еще на одну.

Тоска по дому оказалась сильнее голода и жажды. Он так и умер — обнимая холодное железо, слушая эхо жизни, в которую не мог вернуться.

«…не переключайтесь, далее в программе…» — радостно пообещало радио в голове Алены.

— Нет, — сказала она твердо.

Она отступила от опоры.

Это ловушка. Другая, не такая, как на болоте, но не менее смертельная. Сирена, заманивающая моряков на скалы.

Ностальгия убивает волю.

Алена посмотрела на мертвеца.

— Спасибо, — шепнула она ему. — Ты предупредил.

Она зажала уши руками, хотя это не помогало — звук шел через кости черепа — и побежала.

Вперед, под проводами, стараясь не вслушиваться в слова.

«…счет матча два-один…»

«…мама, купи собаку…»

«…Алена, вернись…»

Последняя фраза заставила её споткнуться.

Это был не диктор. Это был голос Михаила. Её бывшего мужа.

«Алена, где ты? Вернись…»

— Вранье! — крикнула она в серый воздух. — Это просто радиоволны! Ты не настоящий!

Она ускорила шаг, почти переходя на бег.

Ржавые гиганты мелькали один за другим.

Голоса становились тише, превращаясь в неразборчивый гул, а потом и вовсе в статический треск.

Просека заканчивалась.

Земля под ногами пошла под уклон.

Кусты стали гуще, трава — выше и зеленее (ядовито-зеленая, болотная).

Шум в голове стих, сменившись звуком льющейся воды.

Журчание.

Алена выскочила к краю оврага.

Внизу, среди черных, скользких камней, текла вода.

Черный ручей.

Вода была темной, как крепкий чай или нефть. Она пенилась вокруг коряг, похожих на утопленников.

Алена остановилась, хватаясь за ствол березы, чтобы не скатиться вниз.

Тишина вернулась. Но теперь в ней не было ни голосов, ни коровьих стонов.

Только плеск воды.

На той стороне ручья склон поднимался вверх, поросший редкими соснами.

И там, врезанный в склон холма, виднелся бугор, крытый дерном.

Из бугра торчала труба.

И из трубы, растворяясь в сером небе, поднималась тонкая струйка белого дыма.

Живой дым. Запах горящего дерева.

Игнат был там.

Алена начала спуск. Ноги скользили по мокрой глине.

Она знала: самое трудное позади. Но почему-то именно сейчас, глядя на этот уютный дымок, ей стало по-настоящему страшно.

Спуск к ручью дался нелегко. Ноги скользили по жирной, мокрой глине, кроссовки увязали по щиколотку. Алена хваталась за ветки кустов, обдирая ладони, лишь бы не скатиться кубарем в черную воду.

Внизу было холодно. Овраг работал как холодильник, собирая сырость и туман.

Черный ручей оправдывал свое название. Вода в нем была густой, непрозрачной, цвета крепкого кофе. Она текла медленно, беззвучно огибая замшелые валуны.

От воды пахло тиной и чем-то сладковатым. Гнилью.

Чур говорил: «Не пей. Отравишься. Там мертвечины много».

Алена подошла к кромке воды.

Моста не было. Только цепочка крупных, плоских камней, выступающих из потока, указывала на то, что здесь когда-то переходили люди.

Камни были черными от влаги и покрыты скользким налетом.

Алена поправила рюкзак. Сделала глубокий вдох.

Первый шаг.

Камень качнулся под ногой, но удержал.

Второй шаг.

Ботинок соскользнул. Алена взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие. Сердце ухнуло в пятки. Упасть в эту воду означало не просто промокнуть — это означало коснуться той самой «мертвечины».

Она устояла.

Третий шаг. Четвертый.

Прыжок на берег.

Земля. Твердая, поросшая хвоей земля.

Она перебралась.

Алена подняла голову.

Прямо перед ней поднимался склон холма.

И в этом холме, словно нора гигантского зверя, была врезана землянка.

Её почти не было видно — крыша поросла дерном и молодым ельником, сливаясь с лесом. Выдавала жилище только труба, из которой тянулся уютный белый дымок, да дверь.

Дверь была массивной, сколоченной из горбыля и обитая серым войлоком для тепла.

Ни окон, ни крыльца. Просто вход в холм.

Алена поднялась по тропинке.

Теперь, когда цель была в двух шагах, ноги стали ватными.

Что её ждет за этой дверью? Безумный отшельник? Друг? Или еще одна ловушка Леса?

Но отступать было некуда. Позади были стонущие коровы и мертвец под ЛЭП.

Она подошла к двери.

Прислушалась. Тишина. Ни шагов, ни кашля, ни скрипа половиц.

Алена подняла руку и постучала.

Три раза. Громко, уверенно.

Тук. Тук. Тук.

Она ожидала вопроса «Кто там?». Ожидала шарканья ног.

Но реакция была мгновенной.

Будто тот, кто сидел внутри, ждал именно этого стука последние двадцать лет.

Дверь распахнулась рывком, без скрипа петель.

Из темноты пахнуло жаром натопленной печи, сушеными травами и крепким, злым табаком.

Алена не успела открыть рот.

Она увидела перед собой два черных, бездонных отверстия.

Два ствола охотничьей двустволки.

Они смотрели ей прямо в грудь.

Взгляд Алены скользнул по вороненой стали вверх. К куркам (взведены). К рукам, сжимающим приклад (узловатые пальцы, грязные ногти).

И к лицу.

Человек был старым. Очень старым.

Седая борода, спутанная и желтая от табачного дыма, закрывала половину лица. Кожа была темной, задубевшей, изрезанной глубокими морщинами, как кора дуба.

На голове — вязаная шапочка, изъеденная молью.

Но глаза…

Глаза были живыми. Ясными. Светло-серыми, колючими, как зимнее небо.

В них не было ни безумия, ни бельма, как у деревенских. В них был холодный расчет хищника.

— Три секунды, — прохрипел старик. Голос был похож на скрежет гравия. — Дай мне причину не делать в тебе дырку. Раз.

Алена замерла. Язык прилип к гортани.

Все заготовленные фразы — «Я от Чура», «Я внучка Веры», «Мне нужна помощь» — вылетели из головы.

Перед ней стояла Смерть.

— Два, — сказал старик, и его палец побелел на спусковом крючке.

Алена судорожно вздохнула. Она не могла говорить. Она могла только смотреть.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

Не с мольбой. Не со страхом.

А с той же упрямой, злой решимостью, с которой шла сквозь стадо коров. С той же тоской, которую чувствовала под ЛЭП.

«Стреляй, если хочешь. Мне уже все равно».

Старик моргнул.

Он подался вперед, вглядываясь в её лицо. В её зрачки.

Его взгляд изменился. Прицел сбился.

— Глаза… — прошептал он.

Ствол дрогнул и медленно, неохотно опустился вниз.

Старик