Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

бульонным кубиком все залить, и пусть в духовке полчасика постоит – цены такому блюду нет! Главное, и завтра можно разогреть, если, конечно, что-то от такой вкусноты останется. Чугунка такого хватало человек на пять-шесть. Да и Валентина свои какие-то хитрые лепешки замутила. Толе она была безмерно благодарна, что он ее устроил к Крещенским, которые стали ей как родные. К Толиному приходу всегда наяривала что-то сытное, чтоб и с собой можно было ему дать, а то живет один, бобыль бобылем. Лепешки ее были теста тяжеленького, воздуха в них не хватало, но скоры и легки на приготовление – как только Принц появлялся на пороге, Валентина начинала замешивать тесто. Стакан кефира, сода, сахар, лук, нарезанный мелко-мелко, а еще лучше натертый на терочке, мука и разведенный бульонный кубик. Все! И сразу из кухни несло подгоревшими луковыми лепешками – восхитительно!

Ликерчик с мелкими рюмочками – кордиальчики, называла их Лидка, всегда приносила сама. Кордиальчики напоминали по форме винные бокалы, но раза в три меньше, изящные, почти игрушечные, на тоненькой ножечке, они приятно ложились в руку. У Лидки в горке для посуды их было множество. Они толпились на верхней полке у дверцы в ожидании гостей и, поблескивая боками, пытались обратить на себя внимание. Но Принц ликеры не любил, предпочитал напитки покрепче, а ликеры что? Девочкин это напиток, бабоукладчик, со знанием дела говорил он.

– Лидок, ты же знаешь, я привык к напиткам, которые надо занюхивать. А этот надо молоком запивать. Или чаем. Да и с ложки есть, так не пьется. А разве водочки у тебя нету? – ласково спросил он Лидку и нежно повторил: – Водочки… давай, чтоб первая колом, вторая – соколом, остальные – мелкими пташками. За мальчонкино здоровье надо бы чего покрепче, а не эту жидкую конфету! Водочка есть? Мне уже немного надо. Каждые новые сто грамм мне уже так тяжело даются, Лидок.

– Миру не быть или тебе чаю не пить! Ты все-таки это сначала допей, а я пойду поищу. Грешновато такое не допить-то, – по-хозяйски заметила Лидка и кивнула на оставшийся глоток в кордиальчике.

Принц хряпнул ликерчика, сморщился и зачмокал, как дите, которое оторвали от титьки.

– Д-а-а-а, месячная доза сахара… Ты б меня, Лидок, поберегла, а то у меня вчера что-то в организме случилось, – и принялся за подробности вчерашнего своего состояния, что давление подскочило, и голову повело, и морда покраснела, и грустно как-то стало, и вообще он понял, что пора начать к нему относиться уважительно и бережно. А еще сообщил, что ночью вызвал неотложку, хоть и сам до сих пор не понял, зачем и по какой причине – то ли от давления, то ли от одиночества. В общем, ему вдруг захотелось сделать генеральную ревизию своего внутреннего состояния. Пока врачи ехали, давление снизилось, настроение стало игривым, да еще и врачиха оказалась хоть уже в сочных годах, но еще ладненькой, приятно смотреть.

– Раньше были времена, а теперь мгновения, раньше поднимался хер, а теперь давление, – весело подытожил Принц.

Лидка достала из морозильника бутылочку запотевшей «Столичной» и торжественно поставила на стол. Принц рассказывал, выпивал и зазывно подкрякивал после каждого пропущенного куда надо глотка.

– Эх, пошла, как к себе домой… ну вот… Только дай правильной закуски, к водочке-то. Хоть сальца кусочек, хоть килечки. Чтоб сочетание было. Ведь только истинно русский человек знает, чем отличается еда от закуски!

– Ты себя имеешь в виду или меня, русский ты человек? – игриво спросила Лидка, доставая сало из морозильника.

– Я имею в виду по ситуации! Русский – это не национальность! Это состояние души! – хохотнул Принц. – Так вот, продолжаю про вчера. Врачиха, конечно, под настроение попалась и оказалась вдобавок моего духовно-душевного уровня. Приехала вся такая сонная, плавная, стала бумажки заполнять, спрашивает у меня имя, фамилию, еще что-то, ну а меня стали обуревать влажные фантазии, вот я и сказанул зачем-то, что я ветеран двух Отечественных войн, 1812 и 1941 годов. А она записала на автомате, не поморщившись. Потом, видимо, что-то ей в цифрах не понравилось, она вгляделась и как захохочет на всю комнату басом, санитар аж вздрогнул. Потом еще и поблагодарила меня, что я ее так развеселил. Хотел даже поцеловать ее, но в последний момент засомневался, станет ли ей это наградой или наказанием.

– Господи, это что за дурацкую миниатюру ты мне тут в лицах рассказываешь? Прямо какое-то мальчишество! Ты до седых мудей дожил, а повзрослеть никак не можешь! – Лидка долго ждала, когда наконец эта интригующая история закончится. Не дождалась. Сама взяла и махнула рюмочку своего сладенького яичного и вызывающе взглянула на воркующего Принца. Но тот вида не подал, не увидел предательства, продолжая болтать, взъерошивая лысину и промокая испарину со лба жухлым носовым платком. Потом понял, что выпили без него, и посмотрел на Лидку с укоризной.

– Ну сколько лет мы с тобой общаемся, – Принц побоялся сказать «живем», – никак не могу внедрить тебе культуру пития! Тостующий пьет, Лидок, все просто, остальные ждут алавердующего, а тебе все не терпится. В общем, деньги в кассу, культуру в массы!

– Культуру! Хватил! Ты как рот-то расстегнешь, все, пиши пропало, можно помереть от жажды! – откликнулась Лидка. – У меня с тобой не жизнь, а ежедневная гибель Помпеи! – Про Помпею Лидка любила вспоминать, словно она там родилась и выросла, а тут, надо же, какая незадача, – проснулся Везувий и ей срочно пришлось уехать!

Лидка, конечно, лукавила, в душе она Принца очень даже любила, но не желала в этом признаваться прежде всего себе самой. Было в нем некое природное обаяние примитивности, естественности и доброй ребяческой наивности, чего не хватало многим из ее окружения. Все постоянно что-то друг другу доказывали, и это сильно утомляло. Принц же не доказывал ничего, он жил ненатужно, как дышал, за что Лидка его полюбила сто лет назад и продолжала любить.

Единственное, у Принца была плохая привычка – как только он начинал хмелеть, то моментально принимался обсуждать политику, в которой совершенно не разбирался, но свое веское слово обязан был вставить в любую щель. И сыпал идиотскими, прямо-таки постыдными поговорками. Водка делала его смелым. Даже очень. Лидка пустые дискуссии ненавидела, молча презирая всю эту политическую возню и стараясь всячески пресечь дальнейшие обсуждения того, в чем никто ничего не понимал, поскольку никогда не знал правды. Она в такие моменты старалась перевести разговор на любую другую тему – то на слухи про московский конкурс красоты и сомнительных участниц, практически проституток, то на отреставрированный