Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

Перелом

Поздно вечером, когда все уже разошлись, позвонил из Лейпцига Роберт. Лидка от выпитого зелья и уже спросонья ничего понять не смогла, позвала Лиску.

– Лизочек, тут такое дело, – начал, чуть заикаясь, папа, – мамка ногу сломала… И руку… Упала… Шла к лифту в отеле, пол был только что вымыт, она и рухнула… можно сказать, на ровном месте. Плохо рухнула, если серьезно. Вот такие у нас дела. И Куку дай еще, пожалуйста…

Лиска позвала сестру, которая убирала со стола, и Катя, не зная еще, в чем дело, радостно схватила трубку.

– Кука, мне необходима твоя помощь, – папа звучал очень тревожно. – Я уже Лиске сообщил, мама сильно расшиблась, в гостинице упала. Я пока только сказал, что она сломала ногу и руку, но на самом деле шейку бедра, я Лиске не стал уточнять, чтобы Лидия Яковлевна не разволновалась. Помимо ноги еще и локоть вдребезги… всей массой на него рухнула. Она в больнице, а я один точно не справлюсь. Прилетай срочно, я договорюсь с Юликом, тебе в ближайшее время помогут с оформлением.

Алена с Робертом поехали на Международный фестиваль документального и анимационного кино в Лейпциге, Роберта часто посылали в жюри на международные фестивали, а тут его назначили еще и председателем жюри. Надо было смотреть бесчисленное количество фильмов в день, с раннего утра до поздней ночи, это входило в обязательный план работы председателя, да и всех остальных членов жюри. Но и оставить жену в больнице одну Роберт тоже никак не мог. Без языка, без присмотра, без родного человека… Алена, конечно, хорохорилась, что справится, полежит, ничего страшного, но глаза, полные ужаса и отчаяния, выдавали ее. Когда она упала, Роберт был на просмотре, в другом конце города, и ему сообщили об этом только в перерыве, когда фильм закончился, а следующий должен был начаться через пятнадцать минут. Уехать самовольно с показа он не мог, но его заверили, что с женой в больницу отправили человека из консульства и ей будет обеспечено лучшее медицинское обслуживание, все по высшему разряду. Оставалось еще четыре дня работы фестиваля и штук пятьдесят фильмов, которые Роберту надо было обязательно отсмотреть, вот он и позвал дочь, чтобы, пока он на просмотрах, позаботиться о маме в больнице.

Кате надо было срочно вылететь в Германию. Срочно вылететь в Германию звучало, конечно, сказочно, срочно могли вылететь только дипломаты, а простым смертным для оформления заграничного паспорта требовались месяцы. Но Роберт уже договорился с одним своим другом, который долгие годы работал послом в разных странах, пока не осел наконец в МИДе на приятной пенсионной должности. Был конец октября, холодного и на удивление снежного. Снег обильно сыпался с неба, чтобы тут же растаять, и не успевшие опасть листья шумно валились на землю, прибитые непривычной тяжестью. Катя нашла потайную дверь в одном из маленьких особнячков на задних подходах к МИДу, у которой и вывески-то не было, так, скромный звоночек, и все. Но на звонок отреагировали сразу, дверь открылась, старенький седой охранник спросил фамилию и тотчас впустил в тепло. Процедура получения заняла минут десять, не больше. Полненькая розовая паспортистка хлопотала над бумагами и даже старалась улыбаться, хоть привычки к улыбкам у нее точно не было. Катя раз двадцать подписалась под всеми документами и заявлениями и получила свежий красненький паспорт на руки. Как, оказывается, это просто делается, удивилась она, просто волшебство! В те прошлые разы, когда все оформлялось по правилам, ей месяцами приходилось ждать вызова в ОВИР, да и там, в самый важный день выдачи, отсиживать в приемнике-накопителе несколько часов, чтобы пропустили наконец в заветный кабинетик паспортистки. С билетом на самолет помогли в Союзе писателей, просто в кассе его было не купить, особенно срочно.

Дома она решила пока ничего не говорить Лидке про мамину сломанную шейку бедра. Катя знала, что страшноватый диагноз этот всегда внушал бабушке жуткий страх, поскольку та считала, что такой перелом ведет к неминуемой скорой смерти, уж сколько примеров было на ее жизни. Да и вдобавок сильно сдавать она стала в последнее время, по большей части молчала, тревожно смотрела вглубь себя, словно пытаясь рассмотреть что-то повнимательней или понять нечто важное. Сидела, потушив огонь в глазах и почти не моргала, словно охватывал ее какой-то неизведанный доселе глубинный страх. Когда окликали, вздрагивала, словно застигнутая не в том месте и не в то время, и улыбалась виновато, как ребенок. Вот лишнее говорить и было опасно, поэтому Катя решила – пусть мама приедет и сама все сообщит, а эти ранние подробности только нагрузят Лидкино и без того больное сердце и истончающийся ум.

Мама лежала в большой просторной палате на шесть человек, в основном переломанных седеньких старушек, почти одинаковых в лежачем положении. Возрастом Алена уж точно выгодно от них отличалась. Роберт не стал предупреждать ее заранее, хотел, чтобы приезд дочери стал для нее приятным сюрпризом.

– Давай, Кук, я войду первым и скажу, что к ней один важный посетитель, гость фестиваля. Она, конечно же, сразу возмутится, но тут ничего не поделаешь, посетитель уже за дверью с письмом из Москвы. А тут и ты появишься!

– А она не испугается? Ей же нельзя волноваться. Вдруг хуже станет?

Они еще несколько минут простояли под дверью палаты, споря, кто что скажет. Дверь в палату была приоткрыта, и Катя одним глазом увидела переломанную маму, лежащую на средней койке в окружении двух старинных, похожих друг на друга немок. У одной была подвешена к потолку левая нога, у другой – правая, и напоминали они стражей сказочной королевы, которая возлежала посередине. Роберт постучал, дождался ответа «Ja, ja! Kommt rein!» – и подошел к Алене. Старушки, увидев красивого высокого иностранца, хором зашевелились, кто как мог, чем-то зашуршали и, можно сказать, лежа приосанились, насколько это было возможно. Роберт сел к жене на кровать, поцеловал ее и что-то тихо сказал. Катя подглядывала.

– Робочка, ради бога! Ты же видишь, в каком я состоянии! Мне никто не нужен! – Алена замахала единственной целой рукой, чтобы сильнее подчеркнуть свое нежелание кого-либо видеть.

– И даже я не нужна? – обиженно спросила дочь, торжественно появившись в палате.

Алена от неожиданности замолчала.

– Робочка… – она посмотрела на мужа в надежде хоть на какие-то объяснения.

– Я не Робочка, я Катечка! – Катя подлетела к маме, чтобы броситься к ней на шею, но вовремя остановилась, чтобы случайно не сделать больно.

– Кукочка, Кукочка моя приехала! Как тебе удалось? Как так быстро-то?