Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

только что закончил марафон и пришел последний. – Все поставил как мог, сложно, конечно, осколки уже неправильно срослись, но ничего, справились. Сказали, что в операционной не работает рентген, так нам два раза пришлось на первый этаж ездить в их кабинет в поликлинику, вы видели! И ладно бы просто ездить, так еще и ждать в очереди! Это когда человек под наркозом и каждая минута дорога! Да и ездить туда-сюда с открытой раной тоже, знаете ли… Обязательно напишу докладную, так просто это не оставлю! Такое безобразие… Никогда не встречал подобного отношения…

Елиазаров был на самом деле взбешен, хоть бешенство это было тихим и усталым, голос не поднимал, но чувствовалось, что он еле сдерживается.

– Ладно, Роберт Иванович, не волнуйтесь, – произнес врач с какой-то ложной бодростью, – давайте посмотрим несколько дней, как оно все пойдет, и будем дальше решать про реабилитацию. Но об этом позже.

Дальше все пошло неважно. Рука, заключенная в клетку из металлических прутьев, нестерпимо ныла и болела круглые сутки, локоть распух и покраснел. Антибиотики не помогали, пришлось снова вскрывать. Самодовольный главный врач, этот эталонный мерзавец, который устроил чехарду с якобы неработающим рентгеном в операционной, зашел как-то через пару дней со своей подобострастной свитой в палату к Крещенским и, ухмыльнувшись, на голубом глазу, очень посочувствовал Роберту, что приехавшее светило-то оказался не так светел, как о нем ходит молва.

– Такие осложнения, это же надо, Роберт Иванович, такие осложнения… – удушливо сказал он и посмотрел на Алену цепкими злыми глазками. Роберт тогда по-особому на него взглянул и тихо, но очень внятно произнес:

– Пусть врач вы главный и большой, но человек вы очень маленький, микроскопический. Говно человек.

Рука долго не заживала, ноге еще предстояло срастись. Алена уже лежала дома, лицом к стенке, и двигаться особо не собиралась. Настроение у нее теперь было вечно пасмурным, душа покрылась плесенью, и она ушла в себя, решив, что ждать от жизни теперь нечего. Необъяснимая тревога на дне ее глаз выдавала вечный страх за то, что ждет ее через месяц, через год… Потом… Это «потом» не давало ей дышать полной грудью, и стоило только ей задуматься о будущем, лежачее сердце ее начинало колотиться, словно она пробежала марафон, и увеличивалось, разрастаясь до таких размеров, что пульсировало в самой голове. Этот страх не давал ей дышать, сковывал и замораживал ее, отвернутую от жизни и глядящую только в стенку.

Лидка очень за дочь волновалась. Неподвижность полностью Алену преобразила. Она поддалась ей, поплыла по течению, словно так было необходимо. Кому-то необходимо, не ей. Она пребывала в некоем постоянном оцепенении и реагировала, только когда ее тормошили. Казалось, мозги тоже пострадали от падения, они как будто плавали в киселе и откликались на жизнь с некоторым запозданием. Лидка старалась Алену приободрить, приходила с рассказами, подкладывала внука, перечисляла, что приготовила на обед и как Робочка поел, а иногда, когда все доводы заканчивались, а реакции так и не следовало, садилась к ней на кровать и от бессилья, что не может поднять дочь, начинала ее ругать:

– Вот ты давно повзрослела, но не поумнела, удивляюсь прям, как это возможно? Не понимаю! Всякое в жизни бывает, ничего не поделаешь, и у тебя, мать моя, еще не худший вариант! Надо отнестись к этому со здоровым пренебрежением! Ну да, упала, переломалась, так ничего, отлежишься и скоро встанешь на ноги! Но нет! Залегла носом в стенку, молчит. Ты сейчас хотя бы на мать-то отреагируй! – Лидка требовательно хлопнула ее по заду и посмотрела матом, хотя часто позволяла себе не только матерные взгляды, но и слова. – Покажи личико, Гюльчатай! Все рядом, все перед тобой на задних лапках, Робочка завтрак приносит, девочки убирают, я, старая жопа, на кухне с утра до вечера, лишь бы наша спящая красавица очнулась и улыбнулась! Но нет, ты, как русская сказка, чем дальше, тем страшнее! Все у тебя есть! Но знаешь, чего тебе не хватает? Пиздюлей! – выпалила Лидка и тут же увидела, как последовала реакция: Алена зашевелилась и повернулась к матери, стараясь улыбнуться.

– Ну вот, мать моя, уже что-то! Хотя это больше похоже не на улыбку, а на гримасу. Но ничего, для первого раза сойдет. А то строит тут из себя целку! Пора оживать! – Лидка была настроена решительно. Она подоткнула одеяло и помогла дочке лечь попрямее, подложив еще одну подушку ей под голову. Воздух в комнате был застоявшийся, Лидка укрыла Алену поплотнее и поковыляла, чтобы открыть окно. Ноябрьские снежинки с радостью ворвались в комнату и тут же исчезли, но свежий воздух дошел и до кровати.

– Как, оказывается, хорошо, – Алена потянула носом и улыбнулась уже по-настоящему.

– Вот, а я о чем? Научись смотреть на вещи с разных сторон. Ну лежишь, бывает. Так время это с пользой проведи! Ведь в каждом дне есть что-то важное, даже в лежачем! Книжки почитай, сама что-то напиши, чего бесцельно валяться? А то в жилах у тебя прямо трагедия течет! Отвлекись! Могу порекомендовать любимые книжки нашего Принца – «Зaнимaтeльнyю xимию» и «Зaнимaтeльнyю физикy» Пepeльмaнa. Сaмыe пpeкpacныe книги в его жизни, как говорит. Он их тебе принес, вон в прихожей лежат.

Алена от негодования завращала глазами:

– Ну нет у меня сейчас настроения, особенно на физику с химией, мам, как ты не понимаешь? Перельмана принес! Спасибо, что не «Подарок молодым хозяйкам» Молоховец! Мне ничего не хочется, ни читать, ни писать, ни есть, ни жить… Дайте мне спокойно помереть… – Алена снова попыталась повернуться к стенке, но Лидка села на край одеяла и защемила его, чтобы дочь не смогла двинуться.

– Спокойно помереть не получится! Ишь чего захотела! Жить ей, видите ли, надоело! Даже если ты в жопе, не надо быть говном! Думай о других тоже! И прекрати наконец ныть, уймись! Ты выглядишь глупо, это я тебе решительно заявляю! Приди в себя! И подумай, что мы будем делать? Давай я тебе других книжек принесу. Что тебе выбрать? Вон полки аж трещат от их количества! – от Лидки просто так было не отвязаться.

– Дай мне для начала журнал «Юность», – сказала Алена, потому что хоть что-то сказать было необходимо.

– Юность? Какая такая юность?

Алена уже не удивлялась некоторой Лидкиной рассеянности и забывчивости и напомнила, что это журнал, в котором Роберт уже лет тридцать как публикует свои стихи.

– «Юность», ах это та «Юность», – повторила Лидка, – надо же, почему-то забыла. Пойду поищу. Потерпите, детки, дайте только срок! Будет вам и белка, будет и