Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

Она пыталась казаться бодрой, но бодрость эта была ложная, ненастоящая. Слезы невольно полились у нее из глаз и аккуратно, одна за одной, скатывались на подушку. Катя нашла все-таки возможность кое-как подзалечь к маме и замерла, затаилась тихим счастьем ребенка, стараясь не двигаться, чтобы ничем не нарушить это маленькое счастье.

Врачи никаких прогнозов не делали, особенно по поводу даты отъезда. Локоть в день перелома собрали сразу, как могли, вслепую, конечно, практически наощупь. Зацементировали в согнутом до самого плеча состоянии, подвесили к шее и забыли о нем, поскольку перелом шейки бедра их заботил куда больше. Лечащий врач, высокий моложавый очкарик, пытался объяснить что-то Кате на плохом английском, почти немецком, но суть была понятна – надо лежать лежмя и поддерживать гигиену, чтобы не было пролежней, уж слово «гигиена» было понятно на всех языках.

– Но вначале не забудьте сделать взнос, – сказал врач.

– Взнос? – не поняла растерявшаяся Катя. Она собиралась, конечно же, перед отъездом дать денег, но такая слишком уж открытая просьба ее немного сбила.

– Я-я, у нас положено – каффе, тее, цукер, бонбонс для доктор. Найн алькоголь, найн сигареттен. Я скажу, что кауфен, купить, это есть взнос, – объяснил врач.

Катя поняла, что пока мама лежит в больнице, ей предстоит поддерживать сытую и сладкую жизнь в ординаторской, и с этой миссией с радостью согласилась. Каждый день названивала домой узнать, как там Лешка, но сеструха хвасталась, как она гуляет с ним около школы и какой производит на всех фурор:

– Представляешь, сначала классная увидела меня с Алешкой у школы, выскочила, глаза на лбу, лицо красное, говорит: «Крещенская, быстрей отсюда, вот увидит директриса и все, пиши пропало!» Только она скрылась, выходит сама директриса, хватает меня за руку, укатывает коляску подальше от входа и шипит мне на ухо: «Крещенская, ты в своем уме? Сейчас классная руководительница увидит тебя с коляской и все, твоя песенка спета!»

Настроение у Алены поначалу казалось вполне бодрым, она жила пока теми силами, которые были в ней до падения, в прошлой жизни, шутила, много говорила на непонятном языке даже с соседками по палате, улыбалась. Но вскоре, осознав свою полную беспомощность и бесперспективность, она впала в тихую панику и начала расклеиваться на глазах. Ее ничего не радовало, ни цветочки, купленные Катей по дороге в больницу, ни редкий, выхваченный между фильмами приход Роберта, ни письмо от Лидки и Лиски, ни-че-го. Глаза у нее потемнели, свет в них подзатух, на вопросы она, если и отвечала, то скупо, почти односложно.

Кинофестиваль уже закончился, и остро встал вопрос об отъезде, деньги были государственные, и их приходилось экономить. Свои кровно заработанные доллары – их стыдливо называли «чеки» – за выступления или издание книг за границей отправлялись мимо адресата прямо во Внешторгбанк. Командировочным выдавались суточные и какие-то копейки на мелкие, можно сказать мельчайшие, расходы, несмотря на то что личный счет в московском банке вроде как и существовал, но пользоваться им было нельзя. Поэтому продлить лечение в больнице за свой счет не представлялось возможным. Алена ненадолго оживилась, решив, что выписка и возвращение домой хоть как-то изменят ее жизнь, что дома и стены лечат, но нет, из аэропорта – опять больница. И перевозили ее тяжело, лежачую, на жестких металлических носилках, которые примотали к ряду из трех самолетных кресел, чтоб она снова не сковырнулась во время тряски или посадки.

Скорая помощь уже ждала в аэропорту, прислали зачем-то блатную, реанимационную, и машина, весело и кокетливо попискивая и играя разноцветными огоньками, помчала Крещенских не куда-нибудь, а в саму ГКБ, Главную клиническую больницу, лучше которой в СССР было не сыскать. Друзья помогли, расстарались. Надо было срочно разбираться с локтем, времени с травмы прошло уже порядочно, и операция предстояла сложная. Но ГКБ внушала страх – «полы паркетные, врачи анкетные». Врачи там были действительно с чистой, как говорится, анкетой – не состоял, не участвовал, не был, – без сомнительных пятых пунктов, проверенные, с прекрасной характеристикой и породистой биографией. А уж как лечили – это второй вопрос, любили перестраховаться, по любому поводу собирали консилиумы и обычно перекладывали ответственность на других, чтобы «как бы чего не вышло…». Зато полы там были действительно паркетные, палаты сияли чистотой и дефицитным ремонтом, медицинское оборудование удивляло своей современностью, а медсестричка бежала к вам, пританцовывая, по первому зову. Но отдаваться на волю случая совсем не хотелось. Роберт какими-то правдами и неправдами добился, чтобы из Кургана приехал сам доктор Елиазаров, хирург-ортопед, светило, придумавший удивительный аппарат, благодаря которому переломанные кости легко срастались. В общем, чтобы совпали и полы, и врачи.

Но не тут-то было.

– Этот шарлатан? Этот усач? Этот кустарь-одиночка? Эта деревня? Ноги его не будет в таком элитном учреждении, как наше! – несмотря на звонок сверху, распалялся главный врач, хотя и понимал, что звонок этот «сверху» никуда не спрячешь, операционную врачу предоставить придется. Об Елиазарове знали все, он действительно был одним из самых известных врачей Советского Союза благодаря аппарату костного синтеза и олимпийском чемпиону Брумелю, которого он спас от ампутации. Но врачи, во всяком случае многие из них, не хотели принимать этого великого самородка, попросту очень ему завидуя. И все равно Роберт через друзей добился, чтобы оперировал именно он, Елиазаров, и уже назначили для этого важного события день и час.

Не выполнить указ было невозможно, но почему бы не показать, кто в доме, то есть в ГКБ, хозяин? Ясно дело, главврач затаил неприязнь. Операция шла долго и неуверенно, не как положено. Катя с Робертом уже извелись под дверьми оперблока в ожидании, пока хоть что-нибудь скажут. Два раза могучая широкая дверь открывалась, и мимо провозили спящую красавицу, Алену, но не в послеоперационную, а дальше по коридору. Роберт только и успел спросить сестричку: «Куда это вы ее?» Оказалось, на рентген. Потом вернули обратно. Через час повезли снова. Вернули позже, все еще спящую. Елиазаров был неотступно при ней, но вид у него был достаточно обескураженный. Катя с Робертом сильно волновались, все эти странные и долгие поездки операционной каталки по больничным коридорам объяснить было трудно, оставалось только гадать. Спросить было не у кого, все только отмахивались. Елиазаров вообще сурово молчал. После нескольких часов ожидания измочаленный хирург наконец вышел.

– Не волнуйтесь, все нормально, уже просыпается… Но лучше б вы в Курган ко мне прилетели, ей-богу… Здесь просто невозможно оперировать… Просто какое-то вредительство. – Вид у него был усталый, даже опустошенный, словно он