Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

красавец Арбат, откуда убрали весь транспорт, и теперь там можно гулять сколько угодно, заглядывая в магазинчики, где Лидка уже чем-то даже поживилась. Но Принцу все равно необходимо было высказаться.

– А где мне еще говорить, Лидок? С кем что обсуждать? Кто меня поймет и услышит? – в общем-то, он был прав, говорить ему было не с кем, да и вообще на эту опасную тему в принципе не надо было говорить. – Вон раньше как мы жили! А сейчас куда катимся? Боюсь я. Вот и высказываю мнение народа. Ведь народ – это я! Я! И все тут! – Принц протяжно, видимо от негодования, икнул и продолжил: – Все раньше Брежнева хаяли, а как было с ним хорошо и спокойно… А потом начались эти гонки на лафетах. Сначала Андропов, который шугал людей на улице в будний день. Ко мне, помнишь, в булочной милиционеры подошли и потребовали объяснения, почему это я в рабочее время хожу по магазинам и хлеб, видите ли, покупаю! Ну, каково, а? Хлеба без опаски нельзя было купить! На словах царь могучий, а на деле хер ебучий! Потом стремительный Черненко, который за свое царствование только и успел, что расстрелять директора Елисеевского магазина. Нашел тоже козла отпущения! А главное, их самих хоронить не успевали, не держала их земля. Да что тебе рассказывать, ты сама все знаешь.

– А ты к чему это все сейчас, Толь? Раньше, раньше… – вздохнула уставшая от болтовни Лидка. Она встала и подошла к своему большому окну. Из ее комнаты, а вернее, роскошной гостиной, открывался шикарный, валютный, как она говорила, вид на Исторический музей и кусочек Красной площади – мечта поэта. Дождь уже перестал, но асфальт поблескивал чернотой и провалами луж, через которые перепрыгивали прохожие в казавшихся одинаковыми черных плащах. Лидка загляделась на эту длинную сверкающую лужу и прыжки через нее, так неестественно и странно смотрелись они на чинной улице. – Ты можешь что-то изменить или на что-то повлиять? – задумчиво произнесла она. – Что тут обсуждать и зачем ворошить? Не люблю я это.

– Любишь… не любишь… – грустно промямлил Принц и зачем-то переставил солонку с середины стола на край. – Хотел бы я еще на своем веку увидеть поколение, которое не выживает, а живет…

– А с каких это пор ты стал таким несчастным? – вспучилась Лидка, – вот с этого места, пожалуйста, поподробней! Ты недоедаешь? Недопиваешь? У тебя нет квартиры и пенсии? Тебя бесплатно не лечат? Ты вообще хоть в чем-то нуждаешься? Чтобы всем еврейским детям было так же плохо, как и тебе! Чтоб ты так жил, как прибедняешься! Ишь, нахохлился, как вошь на гребне, все тебе не так… Когда ты напиваешься по самые бейцы и становишься более смелым, тебя начинает нести почем зря!

– Да я и не о себе особо, Лидок, ну как ты не понимаешь… Вон, слышала про забастовки шахтеров? В Воркуте где-то… А до нас все это слухами дошло только сейчас, больше двух лет новость ползла. Новость – уже не новость, а старость…

Принцу вдруг взгрустнулось еще больше, он помрачнел, вспомнив о чем-то своем, глаза его под толстыми стеклами очков затуманились, и он криво усмехнулся, взглянув на Лидку:

– Это ж все не может не волновать, как думаешь? Я мыслю, следовательно, я … – тут он сделал долгую паузу, – похмелился! Пусть мой футлярчик уже местами потерся, но голова-то еще варит, анализирует.

– Тебе другое надо анализировать, – не удержалась Лидка. – Кровь и мочу! Жрешь жирное, пьешь в три горла и делаешь вид, что все у тебя в норме! Так и до панкреатита недалеко или еще какой дряни! Подумай лучше об этом. Сляжешь, не дай бог, от всего этого обжорства. Кто тебя лечить будет? Что у тебя, полон дом родни? Один как перст! Или к нам тогда переедешь, буду за тобой на старости лет горшки убирать!

Шутила Лидка или нет, но Принц в душе умилился этому предложению, даже внутренне заулыбался, со звоном пнув пустую бутылку под столом. Внутреннюю улыбку сдержать не получилось, она с радостью вылезла наружу и осветила Принцево лицо, словно из принца он становился королем. Другое дело, что Принц Мудило было званием заслуженным, а Король Мудило слишком обязывало.

– А что, Лидок, я не против. Как ни крути, жизнь наша все равно похожа на лестницу в курятнике – короткая и в дерьме. Хотя, с другой стороны, если она длинная, это уже проклятье, – ты остаешься один и тебя никто не может понять. Так что всякое может быть. Но в любом случае, Лидок, твое предложение очень лестно. Ты, главное, за собой следи! Вот скажи мне, сколько можно работать? Ты ж не останавливаешься, крутишься, как белка в колесе!

– Эх, были бы силы, я б и дальше крутилась… – вздохнула Лидка и села рядом с Принцем. Она поправила волосы, которые и так были прекрасно уложены, и провела средним пальцем по отретушированной бровке, игриво оттопырив мизинчик. – У меня к тебе просьба, Толечка.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Принца. Обращение «Толечка» исторически таило опасность. Первый раз Лидка назвала его так сто лет назад, когда сообщила, что она влюбилась и Толечка должен уйти. У нее тогда случился молодой-красивый врач-сердешник, к которому она пришла показать свое сердечко и оставила его в том самом кабинете. Толю она обманывать не захотела, хоть и расписаны они никогда не были и она ничем ему не была обязана. Толя ушел и все равно остался. А с сердешником Лидка продержалась недолго. Было в нем много нарочитой галантности, некоей женскости и фальши, хотя в самом начале отношений это было им тщательно закамуфлировано. И пусть все подруги в один голос ее уговаривали, что, мол, оставь, хорошо иметь домашнего врача, но нет, Лидка была непреклонна – калибр сердешника как человека был для нее маловат: видом сокол, а голосом ворона.

Принц снова вернулся в семью, спокойно и беспрекословно, можно сказать, с радостью. В то первое свое возвращение к Лидке он отчетливо понял, что такое счастье. Что за глупости – счастье, всегда думал он. Как это понять? И дано ли его почувствовать?

Лидка с Принцем на море

А оказалось все достаточно просто: сколько с Лидкой жил и всем был доволен, а тут попросили удалиться, и он сразу почувствовал разницу. И, вернувшись, боялся свое вновь обретенное счастье потерять. Ведь оно у всех разное. Кто-то чувствовал блаженство, когда жил один, кому-то для наивысшей радости нужны