Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

Если бы делали ставки – не выиграл бы никто! Соседи увидели, как из подвала появился Борис, удивленный не менее, чем подглядывающие зрители, подошел к своей женщине с просторным лицом, неловко прижавшейся к чемодану, взял их обоих – за руку и за ручку, и потащил с собой к Лидке в подземелье. Лидка, добрая душа, разрешила им жить у нее.

Как-никак, он был Аллусин отец.

Но в этот же день они подали на развод.

Так что радостей семейной жизни Лидке хватило с лихвой. Но тут как раз она поступила в кордебалет Московского театра оперетты, где в оркестровой яме сидел он, прекрасный альтист Анатолий, впоследствии названный Полей Принцем Мудилой. И хоть Лидка категорически отказалась еще раз официально выходить замуж, он нежно и одновременно пламенно полюбил всю эту прекрасную беспокойную семью, которая в то далекое время жила в подвале на Поварской. А Аленку, саму нежность, невинность и хрупкость, больше всех. Своих детей у него не было, и все свое нерастраченное тепло он с радостью отдал маленькой очаровательной девчушке.

– Аллусинька, уж поверь моему большому жизненному опыту, – объяснял он сейчас своей Аллусе, плюхаясь чуть ли не на ее больную ногу, – такие люди, как эта Джана, только играют на чувствах и внушениях, сами по себе они ничего не могут. Она же прохиндейка! Хотя и очень талантливая. Но как коммерсант, а не как врач или там целитель! Представляю, сколько она получает! Да я за такие деньги наждак зубами остановлю! Такое дело замутить по отъему денег у народонаселения! Неужели ты думаешь, что от махания руками у тебя быстрее срастутся кости? Или веселей по жилам побежит кровь? Или сдохнут все бактерии и вылечится инфекция? Неужели тебе кажется, что такие блошки капустные приходят добро тебе причинять? Нет конечно! Такие амбарные долгоносики тихой сапой проникают в разум и в семью и начинают незаметно тебя гипнотизировать. Вон сколько их сейчас развелось… Всякие маги, ясновидящие, колдуны и другие короеды… И, главное, их и в телевизор пускают, чтобы народ дурили! Ты думаешь, у нее все чисто, как совесть у монашки? Думаешь, что это глубинных и порядочных чувств человек? Херушки! Такие персонажи ждут своего часа и в смутные времена обычно вылезают из всех щелей! Странные люди эти люди, – Принц вздохнул так глубоко, как только мог, показывая всю степень своего беспокойства. – Я не удивлюсь, что таким путем у вас могут даже квартиру отжать и все деньги со сберкнижки снять, вот чего я боюсь. Запудрят мозги, присядут на уши и в два счета обставят! Ведь это особые люди! С изощренной степенью самоуверенности!

– Толя, ну что такое ты говоришь, – возмутившись, возразила Алла, высвободив наконец ногу из-под внушительного зада Анатолия. – Мы же давно с ней знакомы! Это не абы кто с улицы, а Джана! Разве можно такое говорить? Просто неприемлемо!

Но Принц все равно так мелочно и подробно нудил, так долго и высокопарно говорил о Джаниных воображаемых преступных замыслах по поводу лакомой жилплощади на улице Горького с видом на Красную площадь, что Алена тайно начала представлять, как к ней торжественно входит старенький нотариус с новехоньким портфельчиком, раскладывает все свои бумажки прямо у нее на кровати, а Джана, словно во сне, стоит посередине комнаты, делает широкие пассы руками и повторяет одно и то же слово: «Подпиши… Подпиши… Подпиши…»

– Какая разница, кто машет, – не унимался Принц. – Она Катюлю научила, вот и хорошо, пусть лучше дочка тебе перед носом ветер разгоняет, а с такими, как Джана, опасно, я нутром чую.

– Не нашего течения крови она, – подытожила Лидка.

Восстановление

В общем, выдавили из семьи прекрасное, но, как посчитали старейшины, смертоносное инородное тело Джаны. Катя продолжала исправно махать над мамой руками, но никаких видимых сдвигов заметно не было, да и настроение ее совсем не улучшалось. Вскоре с Алениной руки сняли железную клетку, посадили в кресло-каталку, и жизнь вроде как приобрела новые, давно уже забытые краски. Для всех, но не для Алены. Характер ее за это сравнительно небольшое время обмяк и заиндевел, можно сказать, попритух. То, что доставляло удовольствие ей раньше, уже интереса не вызывало. Непрочитанные книжки, с любовью выбранные Робочкой в Книжной лавке писателей, так и лежали неоткрытые около кровати, к телевизору она давно уже не подходила, постоянный телевизионный бубнеж из гостиной ее раздражал, газеты в руки не брала, да и подруги почти перестали звонить – Алена не хотела ни с кем разговаривать. Голос ее стал зыбким, как будто доносился из пещеры. Заниматься рукой, восстановлением движения и реабилитацией в целом тоже было лень. Лежать, думать о чем-то о своем – пожалуйста, а работать с медбратом, который приходил чуть ли не каждый день разрабатывать ее несчастный локоть, – ни за что. Вызвали даже психиатра, знакомого, конечно (чтобы не разносить лишних слухов по Москве), настолько безвольное и одновременно капризное поведение Алены стало всех пугать. Он поговорил с больной, долго и вдумчиво, потом выдал свой вердикт: это не конституциональная психопатия, то есть расстройство личности, а психологические последствия стресса и обездвиженности в связи со стремительным изменением жизненных привычек. Но как только Алла Борисовна встанет на ноги, все должно довольно быстро наладиться. И что домашним нужно ее постоянно отвлекать от ухода в себя, хоть как отвлекать: элементарной помощью по кухне, чтением книг, разговорами, общением с малышом, то есть всем тем, что ей предлагалось, но от чего она активно отказывалась.

Катя и без этого ежедневно приносила Лешку бабушке и действительно замечала, что сердце ее помаленьку оттаивает, та начинала сюсюкать как раньше и даже волей-неволей двигала локтем, с которым дело обстояло совсем плохо. Он весь закостенел, увеличился в объеме и застыл в согнутом виде, словно все еще находился в невидимом гипсе. Разогнуть его хоть чуть-чуть не представлялось возможным – Алена сразу вскрикивала от острой боли, ей казалось, что в локоть вживили неисправную электрическую розетку, которая била током, как только в суставе начиналось любое микродвижение.

Утром она садилась в свое кресло, подъезжала к окну и начинала смотреть на жизнь, бегущую мимо. Близился новый 1987 год, и чуть заметный новогодний зимний запах доходил до их четвертого этажа. Алена, глядя в окно, вдруг вспомнила себя совсем еще девочкой: вот они с мамой, Лидкой, идут по какой-то длинной и светлой галерее с