Военная организация поздней Римской империи в 353-395 гг. На пути к разделению империи. - Евгений Александрович Мехамадиев

Вирт, в римской правовой мысли внешний противник империи, добровольно сдавшийся в плен, никогда не рассматривался как равноправная сторона договора: сама сдача в плен подразумевала, что разгромленный противник лишается своих независимых государственных структур управления, отказывается от государственной самостоятельности и тем самым перестает существовать как субъект права. После завершения сдачи в плен и оформления соглашения победившая сторона могла поступить с побежденными по своему усмотрению: расселить их на территории империи, предоставив внутреннюю автономию, превратить их в рабов и с помощью продажи распределить по крупным частным домохозяйствам или даже полностью уничтожить. В соответствии с данными критериями Г. Вирт оценивает договор 382 г. исключительно как акт deditio, т. е. добровольной сдачи в плен[812].

Но проблема как раз и состоит в том, что готы, с которыми Феодосий заключил мирный договор в 382 г., т. е. готы Фритигерна, не были побежденной стороной, скорее наоборот, к 382 г. они были победителями: в период с 379 по 382 г. готы Фритигерна не только контролировали Фракию, но и захватили Македонию и Фессалию, где они одержали ряд крупных побед над войсками Феодосия. С определенными оговорками мы можем причислить к правовому статусу deditio тот договор, который Феодосий заключил с готами Атанариха в 3 81 г.: эти готы действительно сами обратились к императору с просьбой принять их в подданство, но, во-первых, ранее Феодосий не воевал с готами Атанариха, они жили за пределами империи, а во-вторых, сам Феодосий не относился к готам Атанариха как к побежденным. Скорее наоборот, ему был выгоден союз с Атанарихом, он вполне отчетливо осознавал преимущества данного союза: теперь император мог противопоставить готов Атанариха готам Фритигерна, к 381 г. находившимся во Фракии, Македонии и Фессалии. Следовательно, крайне маловероятно, что Феодосий воспринимал Атанариха как поверженного и порабощенного противника и планировал выстраивать дальнейшие отношения с его готами на основе таких морально-правовых принципов.

Как подчеркнул П. Хизер, греческие и латинские авторы, жившие в IV в., такие как Фемистий, Квинт Аврелий Симмах, Пакат, Аммиан Марцеллин, действительно стремились представить любой договор империи с варварами как акт deditio, а самих варваров — как внешних противников, добровольно сдавшихся в плен, но, как полагает исследователь, подобные рассуждения были продуктом официальной имперской пропаганды, объявлявшей, что император всегда и во всех случаях одерживает решительные победы над любыми внешними врагами римского государства[813].

Тем не менее для более подробного анализа взаимоотношений готов и восточной половины империи в 379–383 гг. мы хотели бы обратиться к сведениям Фемистия, который посвятил событиям 379–383 гг. несколько довольно обширных речей. Конечно же, следует учитывать, что политические (официальные) речи Фемистия, т. е. произносившиеся в присутствии императора, представляют собой панегирики, нацеленные на восхваление Феодосия, но для нас все же более важен тот факт, что Фемистий был не просто современником, а очевидцем войн Феодосия с готами в 379–383 гг.

Н. Ленски пришел к выводу, что в своих речах, посвященных Феодосию, Фемистий стремился внушить читателю мысль о скорой и неминуемой победе римлян над готами благодаря храбрости и решительности Феодосия: константинопольский ритор доказывал, что Феодосий неизбежно, в любом случае, одержит победу над готами и подчинит их римскому государству, поэтому не стоит сожалеть о поражении в битве при Адрианополе. Поскольку такая логика аргументации была выгодна императорской власти, Н. Ленски даже образно назвал речи Фемистия «церемониальным сообщением для прессы» (ceremonialized “press release”)[814].

Но мы хотели бы обратить внимание на другой аспект: поскольку Фемистий был очевидцем этих событий, именно его сведения, как ни парадоксально, позволяют наиболее точно и детально восстановить хронологическую последовательность военных кампаний Феодосия против готов, именно речи Фемистия позволяют наиболее точно проследить, как менялись взаимоотношения готов и восточной половины империи с 379 по 383 г. В свою очередь, точная хронология событий даст возможность более точно определить функции и особенности правового статуса готов, с которыми Феодосий заключил договоры в 381 и 382 гг.

Начнем с речи, которую Фемистий произнес непосредственно перед Феодосием в 379 г. в Фессалониках, где в тот период временно находилась резиденция императора[815]: в этой речи Фемистий, обращаясь к императору, подчеркивает: «Вместо всех к нам пришел ты [один] — единственный храбрый муж, вместо всех мы взираем на тебя [одного] — вместо Даков, вместо Фракийцев, вместо Иллирийцев, вместо гоплитов, вместо другого вооружения, которое столь велико, что в [его] тени [нечто] еще более обширное становится невидимым; и мы, до этого сами гонимые, [теперь] смело изгоняем [врагов]» (άνθ1 άπάντων ήμίν γέγονας εις άνήρ, άντί πάντων εις σέ όρώμεν, άντί Δάκων, άντί Θρακών, άντί 'Ιλλυριών, άνθ' οπλιτών, άντί τής άλλης παρασκευής, όπόση σκιάς άθροώτερον ήφανίσθη, καί προτροπάδην έλαύνομεν οί τέως καί διωκόμενοι. — Them. Or. XIV. 181a).

Фемистий уверяет императора: «Благодаря надеждам, которые ты даешь нам, мы усилились, мы воодушевляемся, мы верим, что военный марш доблестного деяния устремится уже [и] к Скифам и погасит пламя, которое истребляет все [вокруг]: это [пламя] не сдержали ни Гемос (горный хребет на севере современной Болгарии, сегодня эта горная цепь носит название Стара-Планина, также известна под названием Балканы. — Е. Μ.), ни рубежи Фракийцев и Иллирийцев, труднопроходимые и для путника. Но сейчас он (военный марш. — Е. Μ.) возвращает мужество всадникам, возвращает [мужество] гоплитам. Ты уже делаешь крестьян и рудокопов страшными для варваров и приказываешь, чтобы они прекратили [добывать] золото и [стали] добывать железо» (διά τάς περί σου λειπομένας ήμίν έλπίδας έστήκαμεν, άναπνέομεν, τον δρόμον τής εύπραγίας έφέξειν ήδη Σκύθαις πιστεύομεν καί σβέσειν τήν νεμομένην τά πάντα πυρκαϊάν, ήν ούκ εστησεν Αίμος, ού Θρακών όρια, καί 'Ιλλυριών, δυσπόρευτα καί όδοιπόρφ· άλλα νυν έπανήκει μέν τοίς ίππεΰσιν, έπανήκει δέ τοίς όπλίταις τά φρονήματα, ποιείς δέ ήδη καί τούς γεωργούς φοβερούς τοίς βαρβάροις, καί τούς μεταλλέας, καί τον χρυσόν άφέντας κελεύεις τον σίδηρον μεταλλεύειν. — Them. Or. XIV. 181b).

Соответственно, как восторженно отмечает Фемистий, «и войско это, не изведавшее удовольствий, благодаря трудам обученное совершать подвиги, по своей воле уже собралось воедино. Это изречение не принадлежало поэту, оно (войско. — Е. Μ.) повергнет в страх и Ахилла, давшего знак варварам, которые побеждают только временно» (καί στρατός ούτος άγευστος ήδυπαθείας ήδη συνερρύηκεν έθελοντής έκ πόνων κτήσασθαι τά άγαθά πεπαιδευμένος, ούκ ήν μύθος ποιητικός, τάραχον έμβαλείν τον Άχιλλέα καί έμβοήσαντα μόνον τοίς βαρβάροις τέως νικώσιν. — Them. Or. XIV. 181b-c).

Из слов Фемистия вполне ясно, что к моменту, когда ритор произнес свою пространную речь в присутствии императора, т. е. в течение 379 г., готы и другие варварские племена, поднявшие мятеж во Фракии в 376 г., грабили земли не только этого региона, но и Дакии (скорее всего,