2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

дня увидел столько, что хватит на целую книгу”. Он “…передал из рук в руки одному матросу спасенного им ребенка. Потом стал ходить среди пассажиров, записывать их фамилии и адреса, чтоб сообщить домой об их судьбе. Помогал делать перевязки”.

Капитан Ерошенко помнит Петрова другим: “Военный корреспондент рассеянно смотрел на раскинувшуюся впереди Цемесскую бухту, на поднимающиеся за нею горы”. Возможно, вспоминал “картины боя, свидетелем и участником которого довелось ему стать”.[1672] Бригадному комиссару Азарову Петров сказал, что “почти всё время находился на мостике”. “Положение пассажира во время боя незавидное – все заняты чем-то, а ты наблюдатель, зритель…”[1673] – добавил военкор.

Между тем рассказ Смолки – не позднейшая легенда. “…При спасении раненых и эвакуируемых на лидере, – пишет адмирал Исаков, – корреспондент «Красной звезды» работал как санитар-доброволец; когда же начался аврал борьбы за живучесть тяжело поврежденного корабля, Евгений Петрович стал вспомогательным номером в одной из аварийных партий”.[1674]

Словом, был Петров не пассажиром, а настоящим участником боя. Я уж не говорю о том, что он не струсил, не попытался спрятаться в каюте, найти безопасное место. Хорошо понимал: безопасных мест на военном корабле нет.

Два дня Петрова на “Ташкенте” – два дня смертельного риска, как на передовой. Да это и была передовая. Осажденный Севастополь. Тонущие в море, среди пятен мазута, краснофлотцы и сибирские стрелки. Атаки “юнкерсов”, рёв их сирен, грохот зенитных “автоматов” и пулеметов ДШК. Обваренные паром машинисты утренней вахты, которых Петров будет хоронить… Этого хватило бы на долгую-долгую жизнь: “То, что было в этом рейсе, не забудешь никогда. Хорошо, что в Севастополе вы уговорили меня остаться на «Ташкенте»…”[1675] – передает слова писателя Василий Ерошенко. В эти четыре утренних часа даже время как будто текло иначе. Начавшийся день был чем-то вроде послесловия к книге, что так и не написал Евгений Петров.

…Путь в Новороссийск на буксире занял почти весь день. Пассажиров начали кормить еще в дороге. Ольга Джигурда вспоминает, что сначала она просто пила и пила воду из-под крана. В Севастополе питьевой воды не хватало, на “Ташкенте” под немецкими бомбами было не до воды. Точнее, было ее в избытке, но морской, забортной. А на “Сообразительном” “в маленькой туалетной комнате” вода “была не очень холодная, но ее можно было пить сколько угодно!”. “Я пила пригоршнями, – пишет Ольга Джигурда. – И мне казалось, что такой вкусной, замечательной воды я не пила никогда в жизни”.

Утолив жажду, “женщины умылись, причесались, напудрились”. Обед принес “краснофлотец с салфеткой на плече”: хлеб, кастрюлю с супом и стопку мисок. Раненым суп приносили в мисках. На второе подали “дымящиеся макароны с накрошенным мясом”, то есть макароны по-флотски.[1676]

“Передать словами картину прихода «Ташкента» и «Сообразительного» в Новороссийск невозможно… – вспоминал Илья Азаров. – Прибывшие сходили с кораблей. Тех, кто не мог двигаться, выносили на носилках. <…> С «Сообразительного» торпедисты вынесли осиротевших малышей”. О детях будут заботиться девушки-связистки Новороссийской военно-морской базы.

Вечером все морские офицеры (тогда их еще называли “комсостав”) собрались в кают-компании. Командиры смотрели “друг на друга, будто не виделись очень давно”, разговаривали “какими-то незнакомыми хриплыми голосами”. Ужин им приготовили два кока – Борзаковский и Глухов, за продуктами им пришлось нырять – отсек с провизией был затоплен. Сухой хлеб достали из аварийных шлюпок. На ужине “каждый получил свои сто пятьдесят граммов «флотской»”[1677]. Должно быть, обмывали командиры и новые звания – не только Ерошенко, но и почти все офицеры получили повышения, с чем их еще днем поздравил контр-адмирал Владимирский. О недавнем бое с “юнкерсами” старались не вспоминать.

“Разговор за столом почти не касается событий дня. У всех огромная потребность отдохнуть душой после пережитого. Кто-то попросил Евгения Петрова рассказать о поездке по Соединенным Штатам – той, когда они с Ильей Ильфом задумали «Одноэтажную Америку». Слушать Евгения Петровича интересно, и никому не хочется расставаться с удобными креслами кают-компании. Дает себя знать и навалившаяся тяжелым грузом физическая усталость: все мы провели эти сутки на ногах”.[1678]

На следующий день или через день Петров проводил на кладбище погибших моряков, что спасли “Ташкент” от взрыва. А потом улетел в Краснодар, в штаб фронта.

Петров “тихий и молчаливый”

Краснодар в середине лета 1942-го был городом “сытых людей, загара, солнца, продуктов и радости”. Писатель Аркадий Первенцев через год после начала войны увидел в Краснодаре доброжелательных людей, “сытую южную толпу”. Безмятежную. Жители гуляли среди каштанов и акаций. Немцы пока не бомбили город, их фронтовая авиация была занята борьбой с Черноморским флотом и Красной армией, а стратегической авиации у немцев не было.

Маршал Буденный, который командовал Северо-Кавказским фронтом, решил лично приехать в Новороссийск, поздравить моряков “Ташкента”. Петров не мог не поехать с ним и вернуться на корабль. Последний раз поднялся он на палубу лидера. “Ташкентцы встретили его как старого боевого друга”.[1679] В Москву Петров не торопился. Последние прижизненные фотографии Петрова сделаны именно в этот день – 29 июня. Усатый Буденный приветствует черноусого красавца Ерошенко. А на втором плане стоит высокий, подтянутый Евгений Петров. Веселый и вроде бы совершенно трезвый. Между тем Яков Лурье, ссылаясь на устные воспоминания адмирала Исакова, пишет, будто Петров, вернувшись из Севастополя, пил несколько дней.[1680] Намеки на это есть и в опубликованных воспоминаниях адмирала: “…у каждого человека, в зависимости от его физиологической конституции, есть свой предел насыщения новыми сильными впечатлениями. Переступив через этот порог, можно довести человека до истерического взрыва или до необычной апатии до тех пор, пока не восстановится запас нервной энергии. Очевидно, в последнем случае действует механизм защитного торможения, оберегающий человека от опасных перегрузок”.[1681]

Удивляться нечему. После такого-то похода… Все эти два дня Петров не спал – не мог заснуть из-за нервного напряжения. Недаром на советском военно-морском флоте “наркомовских” давали больше, чем в сухопутных войсках, а на британских кораблях с XVII века в рационе моряков был шестидесятиградусный ром, потом замененный грогом.

Новости из Севастополя приходили хуже некуда. Когда Петров смотрел на окруженный огненным кольцом Севастополь, судьба города не была еще решена. Немцы взяли только первый, внешний обвод обороны. Однако Манштейн сделал ход, оказавшийся неожиданным и для генерала Ивана Петрова, и для адмирала Октябрьского. В ночь с воскресенья на понедельник – с 28 на 29 июня – немцы на надувных шлюпках переправились через Северную бухту. К пяти утра они уже захватили плацдарм на Корабельной