2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

“Я помираю в жутких жилищных условиях, это видно из решения Президиума Союза Советских Писателей, Президиума, далеко не одинаково хорошо ко мне относящегося. С 1929 года я жил так, как мог жить только мой прародитель – пещерный человек, как могли жить жители зачумленного гетто капиталистических городов мира, как могли жить тяндзиньские припортовые китайцы, как могли жить негры, выгнанные уже пять лет со своих предприятий и питающиеся подаяниями…

Так я жил с 1929 года и не роптал, гражданин Пронин… Потом так стало жить невозможно… Хижина моя пропускала ветры и влагу, зимой в нее врывались клубы пара, подушки и простыни были сыры, под ногами иногда бегали мыши…

Я обратился в свой Союз, думая, что мои последние заслуги перед литературой помогут мне добиться человеческих условий. Союз разрешил мне занять две комнаты дачи. Две спорные комнаты, как будто отравленные ядом. Из-за них меня четвертовали по всем правилам сложной иезуитской науки наших дней. Меня опозорили решениями того же Президиума, меня оклеветали, на меня ополчили всех затхлых литераторов, в груди которых вместо сердца догнивала репа, облитая соляной кислотой и желчью…”[1693]

Думаете, это пародия? Как бы не так! Книгу Первенцева можно листать наугад, открывать в любом месте, и почти наверняка встретится нечто замечательное.

Между прочим, был Аркадий Первенцев троюродным братом Владимира Маяковского. Тоже из потомков кубанских казаков, но вырос не в Грузии, а на Кубани. О Кубани написал и свой первый, прославивший его роман “Кочубей” (издан в 1937-м) – о герое Гражданской войны, храбром кубанском казаке Иване Кочубее.[1694] Роман написан простыми, рублеными фразами. Но, в отличие от дневниковой прозы, прошел редактуру.

Первенцев жаловался на плохие жилищные условия, но на них тогда многие жаловались. За полгода до Первенцева Цветаева писала Сталину, ходила на прием к Петру Павленко, тогда влиятельному писательскому начальнику, и Павленко только руками развел. Нет жилья! Цветаевой помогли всего лишь разместить объявление на четвертой полосе газеты “Вечерняя Москва”: “Писательница с сыном снимет квартиру”. А вот автору романа “Кочубей” в самом деле предоставили те самые “две комнаты” на даче в Переделкино. О таком Цветаева и не мечтала. А еще был у товарища Первенцева собственный автомобиль, купленный, очевидно, на солидные гонорары. Для тех лет – просто роскошь.

Со временем станет Первенцев преуспевающим киноценаристом, получит две Сталинские премии, два ордена Красного Знамени, орден Ленина. Его собрание сочинений выйдет стотысячным тиражом.

Первенцев искренне любил русскую военную историю, неплохо ее знал. К великим русским полководцам он причислял и украинцев, причем не только Богдана Хмельницкого, но и Сирко, Сагайдачного, Богуна, о которых не всякий русский слышал. В сценарий кинофильма “Герои Шипки” (1954 год) Первенцев включил генерала Михаила Дмитриевича Скобелева, причем как главного положительного героя. Немалая смелость для такого была нужна. И принципиальность. Памятник Скобелеву на Тверской снесли еще в первые годы советской власти, Скобелева чурались, его имя старались не упоминать лишний раз, замалчивали. И до фильма так было, и после.

Служил Первенцев в политуправлении ВМС.[1695] В учетно-послужной карточке указано его воинское звание – подполковник. То есть был он в равных чинах с Петровым. На Северо-Кавказский фронт прибыл как военный корреспондент газеты “Известия”.

Несколько раз брали Аркадия Алексеевича в боевые вылеты: бомбить занятые немцами Мариуполь, Феодосию, Керчь, Ялту.

“Севастопольцы! Это бросаем бомбы мы! Над полем боя трагической схватки ходит на старой машине писатель огорченной России”.[1696]

Первый сон товарища Первенцева

Колоритно писал товарищ Первенцев. Об авиакатастрофе он рассказывал еще интереснее.

По словам Первенцева, вылет был запланирован на десять утра, но его задержали из-за опоздания Петрова. Маршрут для самолета определил сам командующий фронтом: Краснодар – тыловой еще Сталинград – Куйбышев – Москва. Собственно, это был как раз обычный маршрут в первой половине лета 1942-го. Именно этим маршрутом, только не в Москву, а из Москвы, летел, как мы помним, Евгений Петров. Так что возвращаться он должен был знакомой воздушной дорогой.

Сначала летели на север, позади остался Ростов. Над Новочеркасском, видимо, должны были повернуть на восток, к Сталинграду. И вдруг из кабины вышел летчик Баев и обратился почему-то именно к Первенцеву. Попросил разрешения изменить маршрут. Лететь дальше прямо, через Воронеж. Обосновал он свое странное предложение еще более странно: “Я еще ни разу не видел поля боя, хочу посмотреть”. Первенцев сказал, что надо выполнять приказ маршала Буденного, но посоветовал Баеву, если он настаивает, обратиться к старшему по званию, то есть к Смирнову. Смирнов дремал и, видимо, в этой дреме или полудреме отмахнулся: “Делайте, мол, что хотите”. Баев “посчитал это разрешением, взял с собой Петрова, и оба ушли в кабину”.[1697]

Здесь странно всё. Биограф Евгения Петрова Виктория Миленко сопоставила слова, которые Баев якобы сказал Первенцеву, и свидетельство Константина Симонова. В декабре 1941-го с этим летчиком Константин Симонов летел с фронта (из Крыма) в Москву. Правда, Симонов несколько иначе называет фамилию: он пишет “Боев”, а не “Баев”. Зато не только упоминает характерную бороду, но и прямо пишет, что это был тот самый летчик, который попал в катастрофу вместе с Евгением Петровым. Значит, Баев видел фронт, видел бой еще в 1941-м. А если верить Первенцеву, Баев ведет себя как пятнадцатилетний Петя Ростов из “Войны и мира”. Но летчик летит не на личном самолете, он выполняет ответственное задание командования. Везет пассажиров. Рисковать собой, экипажем, самолетом, пассажирами? И не ради боевого задания, а просто из любопытства? Мог ли взрослый мужик, опытный пилот, вести себя как мальчишка?

Самолет и в самом деле изменил маршрут: не свернул на восток, а продолжал лететь дальше на север через Ростовскую область. Но объяснение Первенцева совершенно неубедительно.

Однако дальше еще интереснее. “Я полез в смотровой люк стрелка-радиста и вскоре увидел летящие самолеты, – пишет Первенцев. – Это были три «мессершмитта» и итальянский самолет «макки-200». Я сказал об этом стрелку. Он сверился по силуэтам, вывешенным по кругу, и равнодушно заметил: «Это наши “чайки” и “ишачки”»”.[1698]

Ну и порядки были на самолетах осназа, если пассажир, пусть и с командирскими шпалами в петличках, мог спокойно подняться в боевой отсек и отвлекать разговорами стрелка! И просто удивительно, что стрелок, пусть и неопытный (стажер), не мог отличить советские самолеты от немецких. “Ишачок” – это истребитель И-16. Из-за очень короткого фюзеляжа его еще на войне в Испании прозвали “курносым”. Даже