«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

глубокой внутренней интеллигентности (а я убежден, что есть такая высота науки, которая достигается только при чистоте помыслов и душевном благородстве, и, напротив, даже малый привкус карьеризма, корысти, «шариковщины» пресекает научный путь даже способному человеку), то вокруг него складывается самовоспроизводящийся механизм науки. Но уберите этих несколько человек и посадите на их место бюрократов с учеными степенями – и пройдет немного времени, как наука исчезнет, заменившись ведомственной возней и склоками карьеристов, облеченных в одежды «научных» проблем2606.

Беседы с профессором заряжали желанием работать. Серьезная (даже торжественная) атмосфера индивидуальных бесед с учениками, вера в силы и возможности «юного коллеги», в важность и научную ценность его исследований – окрыляли. Помню беседу, которая произошла у меня с Лотманом в начале пятого курса, когда он прочитал тезисы моей второй курсовой работы, о проблеме «Запад – Восток» в русской литературе 1840‑х годов, которые я принесла на кафедру для публикации в очередном студенческом сборнике2607. ЮрМих попросил меня задержаться и сразу заговорил о том, что видит качественный сдвиг в моих научных изысканиях и хотел бы поговорить со мной (был назван день и час) о теме моего диплома и дальнейшей работы. Я уже собралась уходить, как он неожиданно и очень серьезно заговорил о том, что мне надо заранее думать об аспирантуре, поскольку в Тарту в ближайшие годы на кафедре мест не будет, и стал предлагать написать рекомендательные письма в Пушкинский Дом. Это была абсолютная утопия, что я и отметила: мне как студентке Тарту при директорстве «методолога» советского литературоведения А. С. Бушмина и яростного антисемита Ф. Я. Приймы дорога туда была заказана. ЮрМих промолчал и, тяжело вздохнув, согласился, с грустью заметив, что это «единственное место, где можно заниматься чистой наукой». Однако мне не хотелось загодя думать о карьере, и в ответ на эти мои слова ЮрМих понимающе улыбнулся…

Разговор о дипломной работе был самой замечательной из всех моих научных бесед с профессором. Обидно, что его невозможно воспроизвести и повторить – никакой портативной (да и не портативной) записывающей техники тогда в домах не было. Помню посторонние детали – например, как, проводив меня в кабинет, ЮрМих попросил не прикасаться к разложенным на полу, столах и всех горизонтальных поверхностях раскрытым книгам. Краем глаза заметила машинку с текстом, брошенным на середине листа. Все свидетельствовало о прерванной моим приходом работе. Я извинилась и предложила поговорить о дипломе в другое время. Но ЮрМих нахмурился, сказал, что встреча запланирована, и сразу, безо всяких предисловий, приступил к разговору, к которому он явно готовился и который длился более двух часов. То есть это был не разговор и не беседа, а блистательная лекция, редко прерываемая моими вопросами и соображениями.

Помню, что, вернувшись в ночи в общежитие в состоянии, не побоюсь этого слова, эйфории, я попыталась пересказать Свете Кульюс (которая еще не спала) то, что запомнила из мыслей профессора, и она (умница), после того как я легла спать, попробовала записать мой рассказ. Фрагмент ее записи на оборванном листочке она мне недавно прислала, но, к сожалению, из этих кратких заметок величественная картина размышлений Лотмана никак не вырисовывается. Запись только подтвердила мои смутные воспоминания, что Лотман дополнил, расцветил и развернул упомянутые тезисы. Речь шла о системе ориентиров мирового пространства (Север – Юг, Запад – Восток), в которую по-разному, с разным наполнением в разные эпохи и разными мыслителями, писателями и историческими деятелями (русскими и западными) помещалась Россия. Меня в очередной раз поразила широта его эрудиции, которая наполняла радостным ощущением удивительной яркости, многообразия и бесконечности мира. В конце разговора Лотман предложил мне взять для диплома тему по творчеству Лермонтова, которым он тогда еще специально не занимался2608 и которого считал самым загадочным из русских писателей. На материале всего корпуса поэтических, прозаических и эпистолярных текстов поэта он предложил мне проследить эволюцию представлений Лермонтова об исторической судьбе России и национальном характере, рассмотрев это на фоне комплекса идей, волновавших русское общество в 1830–1840‑е годы, то есть попытаться реконструировать эволюцию модели Запада и Востока в творчестве поэта на расширенном материале, отталкиваясь от моих наработок в последней курсовой.

Первые главы дипломной работы я занесла ЮрМиху зимой после студенческих каникул, а когда через несколько дней зашла для обсуждения написанного, он неожиданно снял с полки только что вышедшую подготовленную им в «Библиотеке поэта» книгу «Поэты 1790–1810‑х годов», сказал, что хочет мне ее подарить, и тут же сделал надпись; «Дорогой Ксане – бесспорно будущему ученому – с самыми сердечными чувствами». Под инскриптом стоит дата: «8.II.72». В дальнейшем ЮрМих дарил мне с мужем все свои книги с разными трогательными надписями, но, читая этот первый инскрипт, я вспоминаю то чувство радости и одновременно тяжести от груза возложенных на меня профессором научных надежд.

Последний раз в качестве ученицы-студентки я пришла к ЮрМиху летом 1972 года, чтобы проститься – уже после защиты дипломной работы и торжественного вручения дипломов. Свою alma mater я покидала навсегда. Было и грустно, и весело: за этот дипломный очень тяжелый год я соскучилась по Петербургу, мечтала отдохнуть дома и мыслями была уже в дороге. ЮрМих, как всегда, сел vis-à-vis от меня, сдвинул брови, как это делал обычно, когда готовился к серьезному разговору, после некоторого молчания и откашливания вдруг сказал, несколько заикаясь (это был признак его смущения и волнения), но решительно (и даже грозно), что считает мой диплом готовой кандидатской диссертацией и предлагает, подвергнув его косметической отделке, готовиться к кандидатским экзаменам и, не откладывая все в долгий ящик, – к защите. И прибавил (что меня удивило), что ничего не надо перерабатывать, только пополнить список литературы трудами Ленина. От неожиданности я сразу не нашла, что сказать, но потом, подумав, все же ответила как можно убедительней, что, во-первых, не считаю уровень моего диплома соответствующим уровню диссертации (что было совершенной истиной), а во-вторых, я не припомню работ Ленина, посвященных Лермонтову и Востоку. Конечно, ответ был дерзким, но Лотман не обиделся. После совместного неловкого молчания он слегка крякнул, потеребил усы – и перевел разговор на другую тему. «Вот посмотрите, Ксана, на подаренные вами розы (я подарила их ЮрМиху сразу после защиты). Они стоят уже неделю – и как будто только что срезаны. Говорят, что это свидетельство отношения к дарителю»… Милый, милый ЮрМих, он не хотел меня отпускать в свободное плаванье без каких-то научных преференций. И даже предложил «сделку с дьяволом», но, видимо, понял, что ссылки на «классиков марксизма-ленинизма» для моего поколения были уже невозможны.

Лотман следил за судьбой и научными работами своих учеников. При наших встречах в Публичке, в Ленинке, в московских и петербургских архивах, после взаимных радостных приветствий, он всегда предлагал попить кофе, расспрашивал о занятиях (первый вопрос был: «Ксана, чем вы сейчас занимаетесь?»), поддерживал начинания, по-прежнему давая советы («Очень интересно, а не думали ли вы, Ксана, посмотреть на эту проблему вот с какой стороны…»). Его научную щедрость трудно переоценить…

В конце 70‑х годов затевалось блоковское «Литнаследство», и Зара Григорьевна предложила нам (мне и моему мужу) обследовать Исторический архив (теперь ЦГИА СПб) – на предмет выявления там биографических материалов о Блоке. И мы засели за фронтальный просмотр материалов по Введенской гимназии и историко-филологическому отделению Петербургского университета, где учился Блок. Помню, как лоб в лоб столкнулась с ЮрМихом в Публичке и выслушала его полушутливые-полузапальчивые укоризны за «измену» началу XIX века («а знаете, что делают с перебежчиками…»). Но потом, увидев мое смущение (я не ожидала таких упреков), сразу сменил тему. «А как Блок учился в гимназии?» – «Прескверно, был троечником почти по всем предметам, а иногда по древним языкам проскакивали и двойки». – «Какое счастье, – ЮрМих прижал руки к груди, издав притворный вздох облегченья, – кажется, теперь я готов простить и Заре Григорьевне и вам занятия этим поэтом. Нормальная и понятная реакция. Помню,