Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

15 марта 1989-го я помогал отмечать стопятидесятилетие Бостонского университета. Еще 28 июня 1989-го я выполнил давнее обещание и выступил с речью в университете Джонса Хопкинса.

Конечно, я продолжал и писать: закончил «Немезиду», «Следующее тысячелетие» и пару книг «Как мы узнали?..». Еще начал «Путь к Основанию» и помог с работой над «Приходом ночи». К тому же усердно трудился над огромной книгой по истории.

И все же на протяжении лета и осени я ощущал необъяснимую и растущую утомляемость. Ходил я медленно, с трудом. Люди время от времени отмечали снижение моей жизнерадостности, и я стыдливо пытался наверстать, но получалось все натужнее.

Более того, я из раза в раз ловил себя на том, как приятно было бы просто прилечь и задремать: тихо погрузиться в сон и уже не просыпаться. Такие мысли мне настолько не свойственны, что всякий раз я отгонял их в ужасе. Даже в двойном ужасе, поскольку не мог не задуматься, во-первых, как отреагируют Джанет и Робин, и, во-вторых, – осознавая это со все большим смятением, – что оставлю незаконченный труд.

Но эта мысль все возвращалась и возвращалась.

И все же в дневник не проникло ни слова о нарастающей усталости. Я отказывался открыто признавать, что она существует. И все-таки не мог отрицать чего-то неладного, ведь это проявлялось физически, а не только в виде какого-нибудь умудренного цинизма.

Уже 15 марта 1984-го Пол Эссерман заметил, что у меня слегка опухли щиколотки. Началась задержка жидкости, и он посоветовал время от времени принимать мочегонные, чтобы вывести ее излишки.

Задержка жидкости – обычное проявления старости, и Пол не забеспокоился. Я-то, конечно, злился, ведь мне ненавистна сама мысль о том, что мой телесный механизм не работает как часы. Более того, я сопротивлялся необходимости принимать мочегонные, потому что не хотел позориться из-за внезапного желания помочиться и необходимости спешить в уборную.

После шунтирования прошло всего три месяца, и я еще не знал (тогда этого, скорее всего, не знал и Пол), что аппарат искусственного кровообращения повредил мои почки и они уже не работали в полную силу.

Джанет проследила, чтобы я принимал мочегонные (она всегда на стороне врачей и никогда не понимала, что, будучи преданной женой, должна бы сплотиться со мной против них). Это избавило меня от задержки жидкости – по крайней мере, на какое-то время.

Затем в Ренсселервилле в 1987-м мне вдруг стало хуже. Узнав, что Иззи Адлеру поставили диагноз «рак простаты», я погрузился в отчаяние и боролся с депрессией едой, то есть, как всегда, неразумно объедался.

Более того, меня не заботило, что еда была соленой. Я даже предпочитал соленое. Мне нравится вкус соли. Обожаю анчоусы, копченого лосося, селедку, бекон и все прочее вкусное и соленое. Если что-то было вкусное, но не соленое, я солил – причем щедрой рукой.

Джанет сражалась со мной. Вся ее семья страдала от повышенного давления, и ей приходилось избегать соли, потому что она повышает давление. А у меня, хоть врачи замеряли мне давление каждый раз, когда оказывались на расстоянии тонометра, такая тенденция не наблюдалась.

Поэтому, когда Джанет возмущалась, я свысока отвечал, что давление – не моя беда, а значит, я не собираюсь отказываться от соли. Чего я не знал – и о чем узнал вскоре после поездки в Ренсселервил в 1987-м, – так это что соль усиливает задержку жидкости.

Домой я вернулся с тремя килограммами лишнего веса и с заметно опухшими ногами. И вот это отрицать уже не получалось, потому что в Ренсселервиле я с трудом поднимался по склону от столовой в спальный корпус, хотя раньше я справлялся с легкостью.

Пол Эссерман прописал мне сильный курс мочегонных и жестко заявил: диета без соли до конца жизни.

Эта горькая мысль угнетала и ожесточала меня. Джанет воодушевленно отдалась готовке без соли – в конце концов, она все равно готовила себе именно так, – и как никогда следила за моими блюдами в ресторанах. Я смирился, но, уж поверьте, без криков радости.

Теперь задержка жидкости и некоторые показатели в химии крови (например, высокий уровень креатинина) четко дали понять, что мои почки не справляются, и тогда, 24 августа 1987-го, я познакомился с новым врачом. Это был уролог (или, если по-английски, «специалист по почкам») Джером Ловенштейн. Очень приятный господин с тонким лицом и седыми волосами, и мне он сразу понравился, не считая того, что он повторил приказ «никакой соли».

Благодаря обильным возлияниям мочегонных я смог исправить задержку жидкости, начавшуюся в Ренсселервилле, но проблема не исчезала. А наоборот, приближалась к кульминации в 1989-м.

У меня начались дни, которые я называл в дневнике «отключением». К примеру, 17 ноября 1989-го я большую часть дня провалялся в постели. Я во всем винил череду почти бессонных ночей. Конечно, тут тоже может быть связь. Только дело не в том, что я просто ленился целый день, а в том, что меня из-за этого не заела совесть. Во время «отключения» я не злился, что валяюсь в постели, – напротив, мне там нравилось и совсем не тянуло вставать.

Но я все-таки заставлял себя шевелиться. Ездил на Лонг-Айленд, чтобы помочь Стэну и Рут справить День благодарения. (Естественно, пошел снег – единственный серьезный снегопад за всю зиму.) 4 декабря мы с Джанет ужинали в «Пикок-Элли» с Фредом Полом. Фред писал книгу об экологии и зазывал меня в соавторы. Я сказал, что присоединюсь с радостью, но это оказался мой последний нормальный день за полгода.

6 декабря я запланировал трехчасовое мероприятие из лекции, вопросов читателей и затем автограф-сессии, но справился с огромным трудом. Впервые за много лет мне не понравилось мое выступление. Закончив, я поспешил домой, изнемогая от усталости, пока Джанет кипела от злости, что я подверг себя трехчасовой работе. Я и сам думал, что откусил больше, чем теперь в силах прожевать.

На следующий день произошло отключение, а потом еще несколько дней я еле волочил ноги. Усталость, с которой я боролся месяцами, наконец взяла верх, и мне даже пришлось написать о ней в дневнике. 13 декабря я записал: «У меня нет сил. Это проблема».

На самом деле это был симптом. А проблему я бы не признал, даже если бы знал о ней.

Запись в дневнике от 14 декабря состоит всего из одного слова: «Болен!»

Пол даже приходил два раза для осмотров к