Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Наконец меня выписали из больницы 26 января 1990-го, спустя пятнадцать дней после приема. Однако предупредили о необходимости сдать новые анализы, чтобы определить, действительно ли клапан инфицирован. 2 февраля мне позвонил Питер. Хоть результаты всех анализов показали, что бактериальной инфекции нет, рисковать в больнице не собирались. На следующий день мне придется вернуться и пройти курс внутривенных антибиотиков.

Так 3 февраля я вернулся в больницу – на этот раз в частную палату в обычном отделении, – и провел там четыре недели. Другими словами, вся зима 1989–1990-х прошла либо в больнице, либо дома в постели, либо пока я очень больным ползал по делам.

Тоскливая зима. Я четыре недели пролежал под внутривенной капельницей. Дважды в день в течение часа-двух вещество поступало через замок в вену.

Затем 15 февраля врачи пришли с новостями. Ввиду того что инфекция не обнаружена, они решили не подвергать меня операции и не рисковать новыми повреждениями почек из-за аппарата искуственного кровообращения. Поэтому мне не станут проводить операцию по замене митрального клапана. Сказали, что с регургитацией можно жить, меня это ни за что внезапно не убьет. В самом худшем случае клапан ослабнет еще больше, симптомы станут сильнее – и уже тогда меня положат на операцию.

Так, 3 марта я вернулся домой, чтобы возобновить обычную жизнь – с протекающим клапаном и барахлящими почками. Врачи предостерегли от тяжелых нагрузок, но согласились, что писательство (даже в моих объемах) – не физическая нагрузка, и я могу продолжать.

165. Новая автобиография

Зима болезни вызвала множество нежеланных осложнений. Накопилась целая гора почты. Джанет каждый день носила важные письма в больницу, и кое с чем я разбирался там. Но большую часть дел пришлось отложить до возвращения, когда, казалось, уже вся двухкомнатная квартира забита доверху конвертами и посылками. Понемногу я разобрал все.

Я даже переделал статью об автомобилях будущего. Меня лишь жалобно просили о небольшой правке, но в больнице я ее сделать не мог.

К счастью, я, как правило, настолько опережаю сроки сдачи статей в F&SF и редакторской колонки в своем журнале, что даже три месяца бездействия не вызвали затруднений. Когда тяжелая зима закончилась, я по-прежнему укладывался в сроки, а уже скоро начал писать с опережением.

А вот колонка для The Los Angeles Times – дело другое. Она обязательно должна быть связана с какой-либо новостью, поэтому с ней не получалось опережать срок больше чем на неделю. Я был вынужден послать письмо о том, что не смогу вести колонку, пока не выпишусь из больницы, и что, возможно, после трех лет бесперебойной работы я все же заслужил отпуск по болезни.

«Ну конечно», – сказали они – и заполнили четыре пропущенных колонки перепечатками моих же старых текстов. Это было очень любезно, потому что обычные читатели газеты не забыли о моем существовании. Я быстро черкнул новое письмо о том, что не прошу платы за повторы статей, раз уж не вложил в них труда.

Но они, такое ощущение, консультировались с Doubleday, потому что тут же прислали ответ: «Не говори глупостей, Айзек». И оплатили их полностью.

Мне пришлось совсем отменить три выступления и – особенный позор – впервые в жизни опоздать с налоговой отсрочкой на доходы. Мои бухгалтеры попросили отсрочку, но мне казалось, что причина у меня уважительная.

Могу, кстати, добавить, что Джанет все это время была истинным ангелом-хранителем: приходила каждый день, почти каждую ночь оставалась со мной, приносила почту и все, что потребуется, всегда держалась оптимистично и весело. Сносила долгие часы моей сварливости и утешала меня.

Периодически заглядывала Робин, чтобы сменить Джанет и отпустить ее домой спокойно выспаться. Еще меня навещала Дженнифер. Я изо всех сил старался их отговаривать, потому что мне было стыдно сбивать чужой график только ради того, чтобы они навестили старую развалину. Однако приходили и Стэн с Рут, и мой адвокат Дон Левенталь, и мой брокер Роберт Уорник, и остальные друзья. Марти Гринберг приходил дважды и звонил каждый вечер.

И, конечно, рядом все время присутствовали врачи – Пол Эссерман, Питер Пастернак, Джерри Ловенштейн и армия других. Приходили медсестры, чтобы померить давление, дать таблетки и поставить капельницы с антибиотиками. Приходил технический персонал, чтобы протереть полы, принести еду и сменить воду.

Это был не покой, а натуральный дурдом, и всю эту активность я не одобрял (не считая еды).

Лежа под капельницей с антибиотиками, я не мог ничего, кроме как смотреть телевизор. И смотреть пришлось то, что в здравом уме я бы и в одном доме с собой включать не разрешил, а то и в городе, если возможно. И все же я смотрел жадно, поскольку так было проще коротать невыносимо тянувшиеся часы.

Но я не только терял время впустую: 26 января 1990-го Джанет сказала мне приступать к третьему тому автобиографии.

Как тут не улыбнуться. Она не теряла бешеного оптимизма в течение всей моей болезни, пытаясь убедить меня, что я, если только захочу, буду жить вечно. Впрочем, по-моему, в глубине души Джанет считала, что мне стоит поторопиться, поскольку писать придется наперегонки со смертью. На этот счет я промолчал – не хотел ее расстраивать, – но сказал:

– С моей прошлой автобиографии прошло всего двенадцать лет, и с тех пор моя жизнь стала еще скучнее, если это вообще возможно. Я могу только сказать, что написал то, а потом – это; произнес речь тут, а потом – там. Единственные события – мое тройное шунтирование и нынешняя болезнь, а это довольно тяжелое чтение.

– Не рассказывай хронологически, – ответила она. – Будь субъективным. Расскажи о своих мыслях.

– И все равно это лишь двенадцать лет, – сказал я.

– Начни сначала. Расскажи обо всей своей жизни, но не вдавайся в нескончаемые подробности. Описывай широкими мазками и приводи свои впечатления. В конце концов, многие не читали и первые два тома, а если и читали, им будет интересно, если ты подашь все то же самое иначе.

Я в это не верил. Я никакой не глубокомысленный философ и не могу убедить себя, будто кто-то умирает от желания услышать мои мысли. Впрочем, я знаю, что у меня приятный стиль и есть люди, читающие все, что у меня публикуется. И еще было ощущение, что я действительно буду писать наперегонки со смертью. И, как всегда, хотелось порадовать Джанет.

И я тут же начал книгу, и уже через несколько страниц