Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

в привычку следить за некрологами в «Нью-Йорк Таймс». Мне нужно было знать, если умрет какой-нибудь ученый, упомянутый в последних главах моей книги. Я записывал точный день и место смерти в свой особый экземпляр, который хранил специально для этого. Так я готовился к будущим переизданиям и с тех пор всегда следовал этой схеме.

Я начинал читать некрологи отстраненно, ведь смерть, понятное дело, только для стариков. Мне тогда было пятьдесят два и казалось, что конец все еще где-то далеко. Но чем старше я становился, тем мало-помалу важнее и зловещей начинали выглядеть некрологи. Теперь эта привычка стала нездоровой и навязчивой.

Подозреваю, это знакомо подавляющему большинству. Огден Нэш написал строчку, которая запомнилась мне навсегда: «Старики знают, когда умирает старик»[110].

С годами я видел в ней все больше смысла. В конце концов, старик для того, кто давно его знает, вовсе не «старик», а живущий в памяти молодой человек, полный жизни и энергии. Когда умирает старик из твоего круга, с ним умирает и частичка твоей молодости. И хотя сам ты живешь дальше, приходится наблюдать, как смерть частичка за частичкой разъедает твой мир молодости.

Может, и есть какое-то мрачное удовлетворение в том, чтобы остаться последним выжившим, но намного ли это лучше смерти – стать последним листком на дереве, оказаться в одиночестве в незнакомом и враждебном мире, где никто не помнит тебя в детстве, где никто не разделит с тобой воспоминания о давно ушедших временах, что сияли повсюду вокруг, когда мы были молоды?

Такие вот мысли время от времени охватывали меня, когда 2 января 1989 года мне исполнилось шестьдесят девять лет и я знал, что мне остался год до библейских «семидесяти – дней лет наших»[111].

Не подумайте, я не совсем пал духом. По большей части я сохранял оптимистичный и жизнерадостный настрой. Поддерживал активный график мероприятий, выступлений, редакторских конференций и бесконечно писал, писал, писал. Но иногда, глухой ночью, когда не спится, я задумываюсь, как же мало осталось тех, кто вместе со мной помнит, с чего все начиналось.

Теперь в фантастику пришли блестящие молодые люди, которые наверняка считают меня живым динозавром, последним из устаревшего клана, необъяснимо дожившим до современности; которые наверняка вспоминают великого Джона Кэмпбелла – если вообще вспоминают – как мифическую ископаемую личность.

Иногда мне кажется, что если бы я не твердил о Кэмпбелле в своих текстах, то он бы наверняка стерся из людской памяти – и точно так же, часто думаю я, сотрется после первого порыва сожалений и мое имя, когда я умру.

Я не думаю, что буду жить вечно, и не сожалею об этом, но все же я слаб и хочу, чтобы меня вечно помнили. И все же сколь редкие из живших, даже достигшие куда больше моего, задерживаются в памяти мира хотя бы дольше века после смерти.

Как видите, все это опасно граничит с грехом, который я ненавижу больше всего, – с жалостью к себе, – и я с этим борюсь. Однако бывают времена, когда сложно переносить все более частые удары смерти последних лет.

В этой книге я их перечислил уже немало.

В семье из моего поколения умер муж моей сестры Марши, Николас, муж Чоси Беннеттс, Лесли, и ее старший брат Гарольд.

Умерли многие из «пауков-затворников», включая трех прототипов персонажей в рассказах «черных вдовцов»: Гилберт Кэнт, Лин Картер и Джон Д. Кларк. Умерли многие из «Угощения по-голландски», включая президентов Лоуэлла Томаса и Эрика Слоуна.

Умерло великое множество фантастов моего поколения – от Сирила Корнблата в 1950-х до Альфреда Бестера в 1980-х. В детективном братстве скончались двое моих друзей – Стэнли Эллин и Фред Данней (Эллери Куин).

Бенеш Гоффман, физик, всегда сидевший по левую руку от меня на банкетах «Добровольцев Бейкер-стрит», умер в 1986-м. Роберт Л. Фиш, автор детективов, всегда сидевший справа, умер еще раньше. Дэвид Форд, актер, подбросивший задумку первого рассказа «черных вдовцов», умер в 1982-м.

Ллойд Рот, один из моих близких друзей в давние времена аспирантуры, посоветовавший мне Чарльза Доусона, умер в 1986-м от болезни Альцгеймера.

Однажды на ток-шоу со звонками радиослушателей мне задали вопрос:

– Вы помните Эла Хейкина?

– Конечно, – сказал я. – Он работал со мной на NAES в начале 1940-х. Как он?

– Умер, – раздался равнодушный ответ, и я потерял самообладание в прямом эфире. Он умер в ноябре 1986-го.

Артур Томас, профессор, принявший меня под крыло, когда я просил о разрешении вести исследования для получения докторской степени, умер в 1982-м в девяносто два года. Луис П. Хэммет, преподававший мне физическую химию в 1939-м, – в последний год, когда я демонстрировал успешную успеваемость, – умер в 1987-м, в девяносто два.

Ричард Уилсон, один из старших футурианцев, умер в 1987-м в шестьдесят шесть. Би Махаффи, для которой я в 1952-м написал рассказ «Эверест» («Everest»), когда приехал к ней в офис в Чикаго, умерла в 1987-м в шестьдесят. Бернард Фонорофф, старый приятель с бостонских времен, умер в 1987-м в шестьдесят семь.

Уильям Бойд, который и привел меня в школу медицины, умер в 1983-м, а его первая жена Лайл (тоже большой мой друг) – еще раньше. Мэттью Дероу, другой коллега по школе, умер в 1987-м в семьдесят восемь. Льюис Рорбах, сменивший Честера Кифера на посту главы школы медицины и с кем я поддерживал дружественные отношения, умер в 1989-м в восемьдесят один.

И так без конца. Я все более и более страстно держался за сокращающуюся группку старых друзей: за Спрэга де Кампа, Лестера дель Рея и Фреда Пола – из фантастического братства; за Фреда Уиппла – из Бостона; и так далее.

Спору нет, наступали сумерки, собирались – и сгущались – тени.

163. Дни наши – семьдесят лет

Эти мои мрачные выводы, эти печальные мысли о смерти, бренности и грядущем конце – все это не только итоги философских размышлений и горького опыта, обретенного с годами. Причина более конкретна. Ухудшалось мое здоровье.

Плохим бы я был «отрицателем», если бы это признал, и можете не сомневаться – я ничего и не признавал. Все лето и осень 1989-го я упрямо двигался по выбранному курсу, притворяясь, будто не чувствую тяжесть своих лет.

Мы с Джанет в четвертый раз съездили на мое выступление в Уильямсбург, штат Вирджиния. 19 октября 1989-го мне выпало невероятное удовольствие от ужинов в двух разных местах: в одном я ел кролика, в другом – оленину, и оба блюда были совершенно божественны.