Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

Теперь я постараюсь сопоставить с этим интуитивным представлением ту точку зрения, которая была принята в логике и на основе которой развивалась вся традиционная логика.

Что делали логики, в частности Аристотель? Понимали ли они этот двухплоскостной характер мышления? Да, понимали и видели. Когда Аристотель выделял свою структуру силлогизма, он исходил из понимания речевого текста, то есть он мог выделить отдельные единицы, предположим, словосочетание… Какое-то отношение, выражение условия могло быть словосочетанием только в том случае, если он понимал смысл этих предложений. Значит, понимание смысла было, но не было выражения этого смысла и понимания смысла в определенной символике. То есть фактически результатом понимания этого смысла и анализа языкового текста на основе этого понимания стала одноплоскостная структура. Так получилось, но затем этому было дано обоснование.

Перед Аристотелем встал вопрос: почему, собственно, из высказывания, предположим, АВ и ВС следует необходимо высказывание С? Или: почему высказывание АВ — истинное, а высказывание ВС — ложное? Когда был поставлен весь круг этих вопросов, то ему пришлось каким-то образом, сознательно учесть эту плоскость содержания. То есть для того, чтобы выделить эти структуры, нужно было учитывать плоскости содержания. Достаточно было понимать смысл предложения, но когда встал вопрос, в чем основание для истинности того или иного предложения или в чем основание для правильности того или иного преобразования, он был вынужден поставить вопрос по содержанию. Мне представляется, что, по существу, Аристотель опрокинул проведенный им анализ языковых текстов в плоскость содержания, перенес их туда. Он это формулирует совершенно точно, говорит, что сама действительность строится в точности так же, как строятся эти круги [родовидовых отношений]. Собственно, идея кругов уже была у Аристотеля, хотя формально она появилась позднее[429]. У него в самой действительности было общее более широкого рода и менее широкого рода и т. д., причем общее более широкого рода было причиной общего менее широкого рода.

Таким образом, Аристотель исходил из анализа языковых текстов, то есть из анализа языковой формы. Он анализировал [языковые формы] на основе понимания, при этом понимание не нужно было дополнять определенной символизацией в области содержания. Но когда встал вопрос об основании выделенных структур, то здесь нужно было сослаться на определенно строение в плоскости содержания. Но какое строение имеет плоскость содержания? Аристотель ответил: в точности такое же, какое имеет строение плоскость знаковой формы. Но тогда произошло вот что: если плоскость знаковой формы и плоскость содержания имеют одинаковые структуры, то есть каждому элементу знаковой формы соответствует обязательно субстанциальный элемент в плоскости содержания. Если каждой связи [в плоскости знаковой формы] соответствует такая же связь в плоскости содержания, то зачем исследовать две плоскости? Это теряет смысл. Одну плоскость надо отсечь и заниматься исследованием только плоскости [знаковой формы].

Этот принцип я называю принципом параллелизма для того, чтобы не пользоваться термином изоморфизма, который в математике имеет определенный дополнительный смысл[430]. Я утверждаю, что собственно принцип параллелизма был теоретическим и остался теоретическим обоснованием всей традиционной логики: классической аристотелевой, новейших математических направлений и т. д. Если мы возьмем гносеологическое, психологическое и т. д. обоснования логики, то все они либо обосновывали этот принцип параллелизма, или, если хотите, принцип изоморфизма, либо были реакцией на этот принцип параллелизма, так или иначе пытались его преодолеть — собственно, психологизм в логике, многие теории познания.

Проблема в том, каковы же эти единицы содержания и как осуществляется переход от них к знаковой форме, и есть ли они? В зависимости от того, как они обосновываются, появляются разные теории: это Рассел 20–30-х годов, Витгенштейн (у него это выражено кристально ясно). На такой же позиции находятся все те, кто вводит сюда понятие какого-то чувственного образа: вот здесь есть плоскость объектов, им соответствует плоскость чувственных образов, а чувственным образам соответствуют знаки. И опять это полный параллелизм. Либо вводили общие понятия и представления, или линию концептов, или понятий, и опять же параллелизм…

Если вы возьмете, на мой взгляд, очень интересную, последовательную работу Ахманова[431] (а он, по-моему, был очень последовательным формальным логиком), то вы найдете там положение, которое часто повторяется и у многих других: для логика абсолютно безразлично, кем он является в теории познания — материалистом, номиналистом, концептуалистом и т. д. Он, между прочим, ссылается на Милля. Таванец критикует это положение, но, по-видимому, оно абсолютно правильно. Потому что ему [действительно] все равно, кем быть…

Далее я выдвигаю целый ряд тезисов, которые я не буду доказывать, а только перечислю.

Первый тезис. Из этого принципа параллелизма вытекает тезис бессодержательности формальной логики. Потому что структуры, выявленные здесь, [в знаковой форме], были выявлены без анализа структуры содержания.

Я хочу, чтобы меня правильно поняли. Сами структуры не могут быть бессодержательными, и логики, их выявлявшие, выявляли их по пониманию содержания, то есть как содержательные; и правила преобразования, находимые ими, тоже были содержательными. Но только их тезис был, что эти структуры носят всеобщий характер. Потом появилась логика отношений, то есть другие структуры, потом — у Зиновьева — были выделены особые структуры высказываний о связях[432]. Он попытался построить одно из простейших исчислений такого рода. Фактически эти структуры являются содержательными. Если мы к этому добавим, что еще существуют знаковые формы в арифметике, знаковые формы в геометрии, существует совершенно особый структурный язык химии, то мне представляется, что он является таким же языком, как язык Аристотеля, лежащим наряду с ним. И каждый из этих языков имеет свое особое содержание и может применяться в своей особой области. Но это фактическое положение дела, а логики формулируют тезис, что эта структура носит всеобщий характер. И этот тезис, между прочим, необходим. Если они скажут, что каждая из этих [исходных знаковых форм] имеет применение в своей отдельной области, встанет вопрос, что надо искать зависимость между одним языком и границами того содержания, в котором он работает, то есть придется перейти к совершенно новому предмету, содержащему указание на характер, на какой-то тип содержания, то есть то, что в дальнейшем называлось категорией. Надо будет искать эти зависимости, но искать их — значит отказаться от тезиса о том, что формы логики носят всеобщий или достаточно общий характер, что они отвлекаются от частного, конкретного содержания, и анализировать уже эти конкретные типы содержания.

Здесь мы подходим к основной задаче: как же выделять это содержание? Мимоходом я скажу о нескольких вытекающих отсюда положениях.

Дело в том, что из тезиса о всеобщности формы вытекал, в частности, тезис о