Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

Отсюда вытекает очень важный вывод: по существу, логика есть не что иное, как верхний, абстрактный этаж эмпирической науки о процессах мышления. И в этом плане логика в какой-то степени соответствует математике, и она должна строиться как какое-то математическое исчисление. Если логика выступает как результат движения от эмпирического материала, как продукт предельного обобщения в данной эмпирической области, то она в конечном итоге является математикой особого вида — математикой мышления. Потом на ее основе мы проделываем обратное движение и как приложение этой логики-математики к эмпирическим фактам получаем логику науки.

Таким образом, когда мы формулировали ранее, что логика есть эмпирическая наука, мы недостаточно учитывали в своей работе факт многослойности любой эмпирической науки, что она обязательно имеет какие-то нижние слои, потом промежуточные, затем самые высокие — абстрактные слои. И все эти слои участвуют в движении научной мысли дважды: сначала в движении снизу вверх — от эмпирического к абстрактному, а затем сверху вниз — от абстрактного к эмпирическому.

Называя логику эмпирической наукой, мы забывали, что она существует на определенном уровне, или этаже абстракции, внутри более широкой, действительно эмпирической в своей целостности науки. Логика есть только часть группы наук о процессе познания. И внутри этой группы она играет особую функциональную роль. Сейчас мы должны более четко решить эти вопросы. К примеру, работа Б. А. Грушина[426] носит скорее онтологически-методологический характер, а не логический. Мы можем предъявлять ей претензии, что там, по существу, нет деятельности, нет понятия о деятельности, а есть лишь понятие о видах содержания. Но мы должны более четко выделить критерии различения наших работ: при каких условиях мы можем говорить о методологических работах, а при каких — о логических.

Но, различая одно, другое, третье, мы должны помнить, что нам предстоит заниматься всем: начинать с эмпирического материала, тащить его до самых абстрактных вещей и затем возвращаться назад. Может, не каждый из нас обязан все это делать, у нас тоже возможно и необходимо разделение труда, но в целом мы как коллектив обязаны и должны это делать. В целом мы навсегда связали себя с этой многослойной наукой и должны в равной мере обслуживать все эти слои.

В связи с этим я хочу подчеркнуть еще один момент, о котором сознательно «забывал» до сих пор. Группа методологических дисциплин распалась на онтологию, формальную логику и теорию познания. Исторически существовали все эти направления, но мы хорошо знаем тезис, повторенный Лениным вслед за Гегелем и Марксом, что не нужно трех слов, что онтология, логика и теория познания — это одно, что это — одна Логика[427].

В истории науки намечался ряд попыток уйти от этого извечного разделения и попытаться рассмотреть всю структуру как единую, иначе говоря — построить такую науку, которая основывалась бы не только на формально-логическом рассмотрении, не только на онтологическом или теоретико-познавательном рассмотрении, а включала бы в себя в неразрывном единстве все эти три области. Причем я говорю сейчас не о спонтанных попытках, к которым исследователи стихийно «приводятся» движением самого материала, а о тех случаях, когда они сознательно ставят эту задачу. Таких попыток в истории было немного, но такая постановка вопроса есть у Гегеля и Гуссерля.

Перед нами стоит задача, анализируя собственный метод решения этого круга проблем, построения всей этой слоистой науки, проанализировать также и попытки сознательного построения содержательной логики. Их надо рассматривать как некоторые подходы к тому, что делаем мы сейчас.

Заканчивая, хочу обратить ваше внимание на следующие проблемы, которые здесь возникают.

Мне представляется спорным тезис о том, что для реконструкции процесса познания, или для изображения процесса познания необходима реконструкция объекта как такового. Вначале я все время подчеркивал, что исходная постановка вопроса предполагала отделение объекта от знаний и изображение объекта как такового. Но я сомневаюсь, что это необходимо, что это есть действительная предпосылка предмета логики.

Я хочу подчеркнуть, что, по сути дела, теоретически этот тезис выдвигается нами непрерывно. Вначале доклада я говорил, что, пока это не сделано, нет самого предмета логического исследования. Но затем я стремился показать, что сама возможность выделения объекта как такового очень спорна; непонятно, как это можно реально осуществить. Но в конце концов мы должны дать четкий и определенный ответ на этот вопрос. Мы должны ответить, можно ли проделать эту реконструкцию научными методами.

В этой связи появляется проблема исторического метода. Ведь, по сути дела, из задачи реконструировать объект мы выводим принцип, что теория познания или логика может быть только исторической, что мы должны в ней сопоставлять исторически следующие друг за другом знания, что мы, сопоставляя следующие друг за другом знания, пытаемся реконструировать сам объект. Но эта процедура требует самого тщательного продумывания и анализа, ибо она лежит, по сути дела, в основе нашей работы, а осуществляется пока во многом интуитивно.

Мы должны ответить на вопрос: на каком основании и как мы выдаем содержание последнего знания за объект или, может быть, как мы сопоставляем все эти последовательные знания, выделяя объект? Может быть, не из последнего знания мы задаем объект, а из сравнения всего этого ряда знаний. Но какова в таком случае процедура, посредством которой мы все это получаем?

Каким должно быть изображение объекта — частным или обобщенным? И что это значит — дать обобщенное изображение? Этот вопрос, в свою очередь, распадается на ряд других.

На основе чего, прежде всего, мы произвели реконструкцию объекта — на основе ли анализа строения формы знания или на основе анализа интроспективного, то есть сознаваемого содержания, или, может быть, на основе анализа самой деятельности?

В этой связи я хотел бы обратить внимание на то, что мы, по-видимому, еще недостаточно сознаем тот факт, что человек, реконструируя объект, по сути дела, реконструирует свой способ деятельности с ним. Мне представляется, что единственный путь реконструкции объекта — это анализ того способа деятельности, который мы произвели, познавая этот объект.

Больше того, я сформулировал бы и такую вещь: то, что мы называем предметом нашего изучения, и есть деятельность с объектом. Но тогда ведь вопрос об объекте приобретает другой смысл и значение.

Если предметом изучения является не объект, а деятельность, то какую роль внутри нее играет этот объект? Иными словами, вопрос об объекте становится вопросом об одной из компонент деятельности. Разделение на знание и объект оказывается уже не исходным, а вторичным