Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

у всей традиции оно не снимается. Вообще, сегодня, уже после Маркса, мы можем, конечно, говорить, что все это снимается, но мне сейчас важно только наметить эту линию: от фиксации отношения «знание — объект» перешли к более широкому отношению — и это было совершенно оправданно и правомерно — «объект — субъект», причем субъект понимался как индивид.

В работах Гегеля, а затем Маркса был сделан следующий шаг — переход к пониманию того, что субъект есть общество, противостоящее объекту. Между прочим, еще один шаг, возможно, сделал Володя Лефевр, который сказал, что отношения общества к объекту не существует, а есть, вообще говоря, система, включающая и биологические моменты, и орудия — система, в которой человек живет и работает совершенно особым образом. Но если вы хотите понять все эти вещи, то не должны исходить из противопоставления объективного мира и субъекта, а должны взять общество как уже включающее в себя объективный мир.

Некоторые подходы к этому были, насколько я понимаю, у Дюркгейма. Очень близко, вообще говоря, трактует это вопрос и Пиаже, когда он говорит об «ассимиляции объекта». Может быть, я здесь навру, но в «Капитале» у Маркса все это уже единая система. А вот в теоретико-познавательных работах, и в особенности у Энгельса, это общество, противостоящее объективному миру, и его работа «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека»[417] берет людей как изменяющих природу. В этом смысле Пиаже более прав, когда говорит, что люди ассимилируют природу[418]. Хотя он опять-таки берет процесс ассимиляции и в своем исходном пункте должен вводить систему, противостоящую субъекту, в то время как, по-видимому, надо начинать с системы, уже включающей все это. Вот такая была история в гносеологии как таковой.

Теперь, что же происходило с формальной логикой? Этим вопросом мы занимались больше, этот круг проблем, естественно, вообще раньше вышел на передний план. Поэтому я тут все это подробно излагать не буду, а сошлюсь просто на статьи по поводу принципа параллелизма[419], ибо мне представляется, что как раз там дается такое обоснование. Это история формальной логики именно с этой позиции.

Предметом рассмотрения становится, по сути, знаковая форма. Она дополняется до знания за счет понимания, то есть мы ее понимаем, и, следовательно, это знание. Производится анализ понимаемой знаковой формы, причем основное противоречие всех логических и методологических дисциплин здесь переходит, трансформируется в специфически логическое, можно сказать, в специфически формально-логическое противоречие.

Ведь когда, с одной стороны, есть какой-то очень четкий объект, изучаемый как эмпирически данный, — знаковая форма, а с другой стороны, он не есть объект, потому что он обязательно должен быть дополнен пониманием, то мы попадаем в весьма сложную парадоксальную ситуацию. И собственно вся формальная логика движется внутри этого противоречия. (Это описано более подробно в третьем сообщении по поводу принципа параллелизма[420].) Противоречие заключается в том, что имеется эмпирически данный объект, или предмет — знаковая форма, эта знаковая форма не есть выражение знания, не есть выражение мысли. Она ведь является таковой лишь потому, что она понимается, и, следовательно, имеется процесс понимания знаковой формы, процесс дополнения знаковой формы какими-то другими компонентами. Но в сознательном логическом анализе эти компоненты не учитываются, и создается иллюзия, что мы имеем дело только со знаковой формой, без значения.

Предположим, Александр Афродизийский еще отчетливо это понимал. Он, например, говорил: силлогизм есть движение не в знаках, а в их значениях. Когда мы говорим: «Сократ — человек, все люди смертны, следовательно, Сократ смертен», то происходит переход от «человека» к «все люди». По форме это разные знаки, по содержанию это одно и то же, и отсюда Александр Афродизийский делал вывод, что мы движемся в содержании, или в значениях.

Но ведь внешне дело выступает так — и современные логики твердо на этом стоят, они потеряли ту долю здравого смысла, которую еще имел Александр Афродизийский, — что анализируется знаковая форма. Причем это еще усугубляется тем способом рассуждения, который они используют, перенося его из математики. Давид Гильберт, например, рисует А и говорит: «пусть А будет знак». Ну, правильно, мы можем сказать: «пусть А будет знак», хотя очевидно, что А — не знак, в нем нет ничего такого, что делает какую-то вещь знаком, но «пусть он будет знак». А дальше происходит следующая аберрация: А — знак, но в нем нет ничего, кроме графического значка. Вот это — «пусть будет знак» — забылось. Забылось, что мы наделили его этим признаком, хотя он сам по себе им не обладает, и работаем мы так, как будто у него он есть. Дальше начинают рассуждать, что знак есть тот же объект и т. д. Отсюда все построения формальных систем, где все перевернуто.

В каком-то смысле положение здесь такое же, как и в алгебре, когда мы говорим: «пусть А будет величина, а А не есть величина. Говоря «А есть величина», мы ставим А в определенное отношение, или приписываем А определенное отношение, и поскольку А выступает в определенной знаковой функции — как заместитель определенных чисел, а числа выступают как заместители определенных действительных количеств, то такая процедура вполне возможна. Но весь этот дальнейший процесс не осознан, не учтен логиком как индивидом: он работает с этими значками, но не изображает процесс своей работы в специальном логическом анализе.

Мне важно подчеркнуть это противоречие, поскольку оно может объяснить дальнейшее развитие всех формальных логик. После того как построено это противоречивое рассуждение, то есть знаки понимаются, но учитывается только внешняя знаковая форма, а не сами знаки, дальше спрашивается: какой же анализ может осуществляться? Если мы, предположим, поставим вопрос об отношении знака к объекту, то мы, по существу, перейдем к так называемой семантике, к отношению обозначения. По сути дела, мы снова возвращаемся к теоретико-познавательной постановке вопроса, но уже в контексте собственно логики.

Весьма характерно, что появившиеся синтаксис и семантика снова превращаются в прагматику. То есть движение продолжается, и критика современной логики так называемой «школой анализа» заключается в том, что говорят: значение не сводится к отношению обозначения, к отношению знаковой формы к объекту, а содержит весь способ деятельности субъекта. И мы снова возвращаемся к отношению субъекта и объекта. И каждый раз, когда на новом этапе осуществляется возврат к семантическому, а точнее — теоретико-познавательному отношению, это вновь ходом своего развития становится возвратом к прагматической точке зрения, то есть опять к психологическому.

Исследование семантического плана, таким образом, снимается. Формальной логике остается только один план анализа — анализ отношений между самими знаками в плоскости формы. Плоскости уже