Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

и знание о нем, — то тем самым предопределен дальнейший неверный путь развития этих [методологических] дисциплин. Потому что, если сказано, что есть объект и противостоящие ему знания, то решение уже, с моей точки зрения, найдено быть не может.

Но исторически такая постановка вопроса имела место: каково отношение между объектом и знанием? Благодаря этому появляется особый предмет, который необходимо изобразить: объект как таковой, безотносительно к знанию, как объект познания, как то, на что направлено знание, и знание как продукт какого-то процесса, продукт деятельности, как нечто противостоящее объекту как таковому. Появление такого отношения и означает, по-моему, появление предмета методологических, логических наук.

2. Теперь я перехожу ко второму пункту. Возникает собственный парадокс логики, или теории познания, или методологии — основное противоречие, которое определяет в дальнейшем все развитие этих дисциплин. Оно требует от нас самого пристального внимания, потому что я не уверен в том, что мы рассуждаем здесь правильно. Во всяком случае, это нужно тщательно проанализировать.

— Парадокс возникает, когда выделяется знание?

Нет. Когда выделяются и противопоставляются объект и знания о нем; когда разведены объект и знания и когда встает вопрос об их отношении.

Это отношение и есть предмет методологических дисциплин. Это отношение можно трактовать по-разному. Можно трактовать его как знание, и тогда вопрос сведется к тому, что такое знание. Это уже особая спецификация предмета и проблемы, причем очень поздняя. Я бы сказал, что такой постановки вопроса я нигде не встречал. Может быть, только за исключением имманентов и Лосского. Но там тоже имеются свои спецификации, и поэтому нельзя сказать, что они точно так формулировали вопрос. Они очень близко подошли к этому, но точно так вопрос не стоял.

Можно трактовать это отношение как какую-то деятельность. Это другая постановка вопроса. Но, вообще говоря, в исходном пункте этот предмет появляется как изображение отношения между объектом как таковым и знанием о нем.

Возвращаюсь ко второму пункту.

Здесь, как я уже сказал, возникает противоречие. Я уже говорил, что такая постановка вопроса является в некотором смысле мистической. Почему?

Потому что, поставив перед собой задачу изобразить объект как таковой, процесс его познания и продукт этого познания — знание, мы невольно покушаемся на прерогативы Господа Бога. Мы хотим выявить, что такое объект до знания и без знания. Если же мы будем выяснять это через знание и с помощью знания, то сможем ли мы ответить на этот вопрос в таком чистом виде? Ведь ответить на вопрос можно только в «нечистом» виде, а нужно в «чистом». Спрашивается: как это сделать?

И здесь начинается самая страшная вещь, настолько страшная, что две с половиной тысячи лет, как минимум, вводились различные трюки для решения этой задачи. В истории философии все вертелось вокруг этого: задача предопределила не только общую постановку проблемы, но я бы даже сказал, детали общего развития истории философии. И до сих пор еще нельзя сказать, что она решена.

Я еще раз повторю это противоречие: даже после того, как понято, что предмет логических дисциплин требует объекта как такового и знания, противостоящего ему, задача еще не решена, потому что надо изобразить не «объект вообще», а какие-то типы объектов, типы знаний, им противостоящих, то есть надо, чтобы объект мы ввели с какими-то определенностями, с какими-то признаками.

Пока мы говорим, что есть просто объект, который противостоит знанию, то это не так уж страшно, потому что этот объект есть просто «нечто». И, собственно, через всю историю философии его и наделяют таким признаком, то есть говорят: «возможность познания», «то, что противостоит субъекту», «объект — это нечто» (как у Гегеля), но никогда не переходят к дальнейшим определениям. И Гегель сформулировал это очень четко: когда мы спрашиваем, а что есть этот объект, то есть пытаемся перейти от «нечто» к «что-то», тогда объект исчезает, и остается не объект, а предмет, и происходит не то «сальто-мортале», не то «сальто-витале». Я не знаю, что здесь происходит, какой происходит «прыжок», но вообще «прыжок» происходит.

3. Здесь я прошу вашего тщательного внимания, потому что этот пункт, по-видимому, самый трудный.

Когда этот вопрос ставят не так осознанно и не так рефлексивно четко, то обычно совершают две взаимосвязанных ошибки. Здесь не формулируется невозможность вообще выразить этот объект, а стоит задача как-то выразить объект, и это как-то пытаются сделать. И что тогда делают?

Представьте себе, что каждый из вас пытается проанализировать знания другого, сидящего рядом с ним. Предположим, Вася Ладенко имеет знания о магнитофоне. И предположим, не только Вася, но и Вадим Розин имеет знания о магнитофоне. И, скажем, я хочу проанализировать знания Васи. Казалось бы, внешне все дело происходит таким образом: у него есть его знания, а здесь есть магнитофон. Почему я говорю, что здесь есть магнитофон? Я его вижу отдельно от Васи или Вадима, его головы и всего, что есть у него в голове. Мне объект дан безотносительно к знаниям Вадима, но дан мне только в моем собственном знании. И поэтому, когда я спрашиваю о знаниях Вадима об объекте, я подставляю мое собственное знание на место объекта и таким образом совершаю страшную ошибку: я беру не объект как таковой, не вне и помимо знания, а я беру объект как он дан мне, в моем частном, частичном, ограниченном, относительном знании. И говорю, что мое знание этого объекта есть сам объект — то есть я подставил, по существу, на место объекта не сам объект, а мое знание о нем.

Пойдем дальше. Предположим, что я хочу реконструировать знание Вадима. Я точно так же имею одну возможность — подставить на место его знания об этом объекте мое. Я характеризую его знание своим знанием объекта и, можно сказать, объектом. И таким образом я совершаю другую ошибку: разведя объекты и знания, я подставляю на место объекта знание и на место знания то же самое знание объекта, то есть знаемый объект. Фактически эта вещь, видимая или познаваемая мною как посторонним наблюдателем, теперь значится как характеристика другого знания и теперь дважды фигурирует в двух разных изображениях. По существу, я имею только мое знание об объекте, но я один раз изображаю мое знание как объект, а другой раз — как знание другого человека.

Этот второй момент, когда я мое знание изображаю как знание другого человека, получил, вообще говоря, очень четкое выражение в концепции интроспекции — в интроспекционизме. А первый момент — [что мое знание — объект] фиксировался меньше.

Но здесь я хочу провести только одну мысль: в обоих случаях происходит