Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

является сейчас исключительно важным и актуальным в связи с тем положением, которое существует у нас в философии вообще и в философии естествознания в частности. Ведь, как правило, у нас сейчас философию естествознания сводят к натурфилософии, то есть считается, что и физик занимается вопросами строения материи, и философ занимается вопросами строения объективного мира. Только физик при этом применяет определенный математический аппарат, и его рассуждения — частные и конкретные, а философ рассуждает о строении мира в общем, на основе каких-то широких обобщений; но предмет, по сути дела, у них — как думают — один и тот же. И поэтому многие из тех, кто занимается философией физики, видят свою задачу в том, чтобы определить, каким должно быть то или иное трудное, спорное, колеблющееся понятие физики.

Например, если стоит проблема, как совместить в определении электрона то, что он является одновременно «прерывным» образованием — частицей — и «непрерывным» образованием — волной, то такой философ видит свою задачу не в том, чтобы рассмотреть, как вводились эти понятия, какова структура процесса познания при их введении и на каком, примерно, мыслительном пути может быть найдено решение, а в том, чтобы ответить на вопрос, что же такое есть электрон. И это, кстати, очень типичное, характерное явление. И даже те люди, которые много сил уделяют философии естествознания, которые искренне относятся к этому, и они убеждены, что именно таким образом должна идти работа.

Отличие методологического подхода от подхода естественных наук совершенно не чувствуется представителями естественных наук. Для меня этот факт особенно отчетливо выступил недавно, когда я делал доклад в Институте кристаллографии. Мне тогда в порядке возражения сотрудники института выдвигали такой тезис: современный аппарат физики переносится в биологию? — переносится, значит, физика и есть методология; ведь в каком-то смысле сам этот перенос является фактом методологическим, и физик, который осуществляет эту работу, по существу, решает собственно методологическую задачу, и никаких других методологических задач вообще, в принципе, быть не может.

Поэтому я еще раз повторяю: мне представляется, что на сегодняшний день исключительно важным было бы провести тезис, что группа методологических, или эпистемологических, или Логических (с большой буквы) дисциплин имеет свой особый предмет, исторически обосновать выделение этого предмета и рассказать вкратце о его истории. Этому я и хочу посвятить первую, вводную часть своего сообщения.

1.1. По-видимому, выделять этот особый предмет Логических исследований нужно, разбирая ситуацию парадоксов, или антиномий. Обычно, делая вводные доклады на кружке или вообще такого рода доклады, как в Институте кристаллографии, я начинаю именно с ситуации парадоксов.

В обобщенном виде она сводится к следующему. Представим себе, что мы имеем два знания об одном и том же объекте или относимых к одному и тому же объекту. Обычно, когда мы имеем просто два знания А и В, то они в равной мере могут быть отнесены к объекту, и мы получаем синтетическое знание: объект есть «А и В», то есть он — и А, и В вместе. Но в тех случаях, когда эти два знания, полученные об одном объекте, носят антиномичный характер, то есть выступают в виде «А есть В» и «А не есть В», совместить их посредством конъюнкции не удается. В этой ситуации, собственно, и встают вопросы, которые в дальнейшем ведут к выделению предмета Логических исследований. Что это за вопросы?

Если мы имеем два знания, относящихся, казалось бы, к одному объекту и несовместимых друг с другом, то вопрос ставится обычно так: а каков же объект как таковой? Мне вообще представляется, что если мы занимаемся реконструкцией той ситуации, в которой выделяется новый специфический предмет, то мы должны зафиксировать факт отделения знания от объекта. До тех пор, пока нет антиномичной ситуации, никакое отличие объекта от знания вообще на передний план не выступает.

Вот я смотрю сейчас на этот магнитофон. Вообще невозможно сказать, что я имею — знание о магнитофоне или вижу сам магнитофон. По существу, это «видение» магнитофона выступает как единый нерасчлененный акт, в котором магнитофон как объект видения и мое видение магнитофона не отделимы друг от друга. Можно сказать, что мое видение выступает как сам магнитофон.

Повторяю еще раз: в этой ситуации вопрос об отделении знания от объекта вообще может не вставать. Точно так же и в конкретных науках этот вопрос не встает до ситуации антиномии. Как говорил Гегель, предметы видятся сквозь призму понятия, или предметы выступают как понятие, но, с другой стороны, и понятия выступают как предметы, то есть через свое содержание. Если же возникает ситуация антиномии, то она делает такое отождествление и вообще подобную позицию невозможной. Я подчеркиваю это, ибо мы имеем одно знание «А есть В» и другое — несовместимое с этим — «А не есть В». И только тогда впервые, сопоставляя два знания между собой, мы переходим к какому-то третьему — как отличному от них. И гегелевская система рассуждения, что объект есть не тезис, не антитезис, а нечто третье, отличное от того и другого, есть реконструкция этой обычной, стандартной схемы рассуждения в такой ситуации.

1.2. Но вместе с тем такая постановка вопроса является мистической и неразрешимой, потому что ответить на вопрос, что есть объект как таковой, безотносительно к форме того или иного знания, в котором он отражается, невозможно. И поэтому даже в этой ситуации возможны два различных хода мысли, один из которых является специфически логическим, а другой остается по-прежнему специальным.

То есть если мы говорим «каков объект сам по себе» и создаем какое-то третье понятие, снимающее первое и второе, уничтожающее антиномию, то мы опять получаем возможность слить наше знание с объектом и преодолеть ту ситуацию, в которой, казалось бы, понадобилось их развести. Иначе говоря, постановка вопроса «что есть объект?», с одной стороны, создает возможность развести объект и знание, а с другой стороны, если удается ответить на этот вопрос без особых затруднений, вновь возвращает нас к специальной точке зрения.

Логическая же точка зрения в этой ситуации появляется только тогда, когда, разводя то и другое, мы ставим вопрос не о том, что есть объект, — мы уже зафиксировали, что объект есть нечто третье, отличное от А и В, — а о том, как относятся между собой объект и знание о нем.

Я сейчас специально говорю в той терминологии, которая, с моей точки зрения, является ложной и вообще у нас не принята. Постановка такого вопроса — «объект и знание», по-видимому, неправомерна. Я специально это подчеркиваю, потому что традиционно вопрос возникает именно в такой форме. И если уже проделано противопоставление — объект